Репрезентация труда в симуляторах цифровой эпохи

1. Концепция
2. Симулятор труда как культурный феномен эпохи переосмысления работы
3. Теоретическая рамка: отчуждение, прекариат, процедурная риторика
4. Полюс романтизации: Stardew Valley и миф о «достойном труде»
5. Полюс критики: Hardspace и Citizen Sleeper как геймификация эксплуатации
6. Зона анестезии: PowerWash Simulator и идеология отсутствия идеологии
7. Выводы
8. Источники

Этот успех разворачивается на фоне исторически беспрецедентного явления — того, что в Америке назвали Great Resignation, Великим увольнением. По данным Бюро трудовой статистики США, в 2021 году американцы добровольно покинули свои рабочие места 47 миллионов раз; в 2022-м рекорд был перекрыт — около 50,5 миллиона добровольных увольнений [4][5]. Опрос Pew Research Center в феврале 2022 года показал: среди причин ухода большинство называли низкую оплату труда (63%), отсутствие возможностей для роста (63%) и ощущение неуважения на рабочем месте (57%) [6]. Эти два числовых ряда — продажи симуляторов труда и волны увольнений — растут в одни и те же годы. Это не доказывает причинной связи, но требует объяснения. Почему миллионы людей, отказавшихся от своей реальной работы, садятся вечером за игру про работу? И почему симуляторы труда так различаются между собой по тону — от уютной фермы до космической каторги?

Академические исследования симуляторов труда есть. В журнале «Социология власти» в 2020 году вышла подробная статья Александра Авагяна, Артёма Калугина и Павла Кондрашова о Stardew Valley [7]. Джордан Прюэтт в Theory & Event опубликовал работу о «излишнем труде» в видеоиграх [8]. Сидни Кроули — об экокритике той же Stardew Valley [9]. Но эти исследования концентрируются на одной игре или на нарративном уровне. Жанровый ландшафт симулятора труда как идеологический спектр остаётся не описанным. Эта работа призвана восполнить пробел.

Жанр образует спектр: на одном его полюсе — романтизация ручного труда как пути к самореализации (Stardew Valley), на другом — намеренная геймификация эксплуатации и прекарности (Hardspace: Shipbreaker, Citizen Sleeper). Между ними оказывается зона «нейтрального» труда (PowerWash Simulator), которая при ближайшем рассмотрении делает третий — и, возможно, самый коварный — идеологический жест.

В августе 2021 года в США был зафиксирован новый рекорд: 4,3 миллиона человек уволились с работы за один месяц [17]. К ноябрю 2021 года показатель достиг 4,5 миллиона — абсолютного исторического максимума за всё время ведения статистики JOLTS [5]. К концу года добровольные увольнения суммарно составили 47 миллионов. На следующий, 2022-й, год Statista насчитала уже 50 миллионов [4]. По данным Pew Research, среди молодых работников до 30 лет о добровольном уходе с работы за прошедший год заявили 37% — против 5% среди людей старше 65 [6].

Первый инструмент — понятие отчуждения труда. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» молодой Маркс выделяет четыре его стороны [10]. Эта рамка важна не как универсальный ключ, а как набор вопросов, с которыми можно подходить к каждой игре: что игрок делает с произведённым продуктом? Каковы его отношения с самим процессом? Что в игре поставлено на место родовой сущности — самовыражение, выживание, накопление? Какие отношения с другими людьми в игре возможны?

Второй инструмент — понятие прекариата. Британский экономист Гай Стэндинг в книге 2011 года «Прекариат: новый опасный класс» описывает класс, формирующийся в условиях глобального неолиберализма [11]. Прекариат, по Стэндингу, определяется не только отношением к средствам производства, но и сочетанием признаков: гибкие, временные, частичные трудовые контракты; отсутствие профессиональной идентичности; отсутствие социальных гарантий. Принципиальная черта прекария — он «временный работник разового использования». Если эксплуатация пролетария всё-таки предполагала воспроизводство его рабочей силы, то у прекария нет даже этой гарантии [11].

Корейско-немецкий философ Бён-Чхоль Хан в книге «Общество усталости» (2015) описывает превращение, происходящее с трудящимся в позднекапиталистическую эпоху. Дисциплинарное общество Фуко, основанное на запретах и внешнем принуждении, уступает место «обществу достижений», где человек становится «предпринимателем самого себя» [13][14]. На место внешней эксплуатации приходит самоэксплуатация — куда более эффективная, потому что сопровождается чувством свободы.

Третий инструмент — концепция процедурной риторики Иана Богоста. В книге Persuasive Games (2007) Богост вводит это понятие как способ убеждения, специфичный для видеоигр [15]. Игры выстраивают аргументы не через слова или образы, а через сами процессы и правила, к которым вынуждают игрока. Когда игра неделями заставляет накапливать ресурсы, чтобы преодолеть препятствие, она утверждает определённое отношение между усилием и наградой как естественное. Когда другая игра вынуждает игрока ежедневно тратить часть дохода на оплату кислорода — как Hardspace: Shipbreaker, — она делает заявление о капитализме одним этим механизмом.

Этот зачин уже задаёт всю идеологическую ось игры. Современный труд — это офис Joja: тесные кубиклы, серые лица сотрудников, чёрно-серая палитра. Joja Corporation в игре — прозрачная отсылка к Walmart: крупная сеть, которая приходит в маленький город Пеликан, демпингует цены, разоряет местного бакалейщика Пьера, загрязняет окрестные реки пластиковыми отходами [7][19]. Один из её сотрудников, Шейн, страдает от алкоголизма и депрессии; другой, Сэм, ненавидит свою работу. Оба остаются, потому что иной работы в городе нет [20]. Joja — это образ современного отчуждённого труда в каждом из его аспектов.

Авагян, Калугин и Кондрашов в подробном анализе игры обращают внимание на то, что они называют материально-нарративным диссонансом [7]. Нарратив обещает игроку освобождение от эксплуатации. Механика же быстро превращает ферму в производство, которое требует не меньше, а порой и больше усилий, чем работа в Joja. Игрок встаёт «рано», ложится «поздно», управляет потоками воды, удобрений, сезонными циклами, превращает один продукт в другой через цепочки переработки. На определённом этапе игра превращается в подобие управления небольшой агропромышленной отраслью. «Кажется, что там, где нарратив обещал игрокам освобождение, геймплей подверг их более интенсивной эксплуатации», — пишут авторы [7].

История создания самой Stardew Valley превращает это противоречие в идеальный замкнутый круг. Эрик Барон работал над игрой в одиночку пять лет, по 12–15 часов в день без выходных, без оплаты, на содержании своей девушки [7][21]. Только на последнем этапе разработки он сам устроился на подработку. Бароновский «независимый труд», призванный спасти его от орбиты крупных издателей, оказался воплощением той самой самоэксплуатации, которую описывает Хан: достижение-субъект эксплуатирует себя сам, и это эффективнее принуждения, потому что сопровождается чувством свободы. Stardew Valley критикует капитализм языком, который сам и был выработан этим капитализмом для самоэксплуатации.

Но даже если оставить в стороне условия создания игры, остаются проблемы с её идеологической программой. Кассандра Роксбург в эссе «Stardew Valley не является антикапиталистическим шедевром» отмечает: коммунитаризм (ценность общины) сам по себе не является антикапиталистической позицией [22]. Игрок, отказывающийся от Joja и восстанавливающий Community Center, делает это, накапливая ресурсы, осваивая всё новые ниши производства, расширяя своё хозяйство до размеров корпорации. В игре нет механик коллективного действия, нет профсоюзов, нет забастовок [7]. Жителям Пеликана, страдающим от Joja, нельзя помочь — разве что подарками и женитьбой. Структурные условия, делающие переезд на ферму в принципе возможным (наследство, отсутствие требований ренты, неумирающие животные), вынесены за скобки рефлексии. «Безусловный базовый доход» Stardew Valley — это волшебная щедрость дедушки. Для большинства реальных прекариев такого дедушки нет.

С первых секунд игры игрок подписывает контракт с корпорацией LYNX. Согласно контракту, он должен корпорации более миллиарда долларов — это плата за «процесс найма». На той же форме найма игрок обязуется голосовать за одобренного корпорацией кандидата, отказывается от вступления в профсоюз и обязуется приходить на работу с улыбкой. Корпорация владеет правами на его генетический материал; когда персонаж погибает, его клонируют — и счёт за новое тело прибавляется к долгу. Когда у игрока заканчивается кислород (а кислород стоит денег), на экране появляется напоминание, что асфиксия плохо влияет на продуктивность [23][24].

Это и есть процедурная риторика Богоста в чистом виде. Hardspace: Shipbreaker не рассказывает о капитализме — она моделирует его, причём моделирует не общую идею, а вполне конкретные вещи: company town (поселение, где единственный работодатель — компания), оплата труда в скрипах, штрафные удержания, отказ от профсоюзов, частная собственность на тело работника.

При этом сам процесс разделки кораблей доставляет настоящее удовольствие. Разрезать корпус по правильным линиям, аккуратно отсортировать обломки, не допустить взрыва реактора — это медитативная, почти головоломная работа, в которой игрок чувствует мастерство. Игра не отнимает у работника удовольствие от хорошо сделанного дела. Она показывает, что это удовольствие может сосуществовать с тотальной эксплуатацией — и что одно не отменяет другого. Vice пишет: Hardspace отделяет личную ценность труда от его материальной стоимости — двух продуктов, которые корпоративные хозяева очень хотят слить в один [25].

В этом главное идеологическое достижение игры. Stardew Valley предлагает фантазию, что неотчуждённый труд возможен, если просто переехать в правильное место. Hardspace отвечает: у труда самого по себе есть человеческое достоинство, но это достоинство постоянно отчуждается тем, кто владеет средствами производства. Решением не может быть личный переезд; решением может быть только коллективное действие. И неслучайно в финальном акте игры на станции вспыхивает забастовка, в которой игрок принимает участие — кампания заканчивается организацией профсоюза, и это разрешение нарратива одновременно есть и разрешение всех его механик [26].

Citizen Sleeper подходит к той же теме с другой стороны. Гарет Дэмиан Мартин, создатель игры, прямо говорит: он хотел рассказать историю на периферии капитализма — там, где, по его словам, многие из нас научились существовать [27]. Игрок — Sleeper, цифровое сознание в синтетическом теле, сбежавшее от корпорации Essen-Arp, которой это тело принадлежит. Он оказывается на станции «Глаз Эрлина», заброшенной космической инфраструктуре, где живут такие же изгои, мигранты, бывшие работники.

Главная механика игры — броски кубиков. В начале каждого цикла (внутриигрового дня) Sleeper получает несколько кубиков с разными значениями; их нужно распределить между доступными действиями. Хорошие значения позволяют выполнить рискованную работу; плохие — почти ничего не дают, но всё равно их нужно использовать, чтобы выжить. Гарет Мартин в интервью Inverse объясняет: система кубиков была про идею прекарности и про то, как мы подвержены случаю. Работая на временных и гиг-работах, как делал он, ты живёшь жизнью, в которой одна мелочь может превратиться в каскад ужасных событий [28].

На вдохновение Мартина повлиял его собственный опыт работы в агентствах по временной занятости и наблюдения за тем, как функционирует «гиг-экономика» Uber и аналогичных платформ [28]. Игра не делает аллегорию из прекарности — игрок проживает её на уровне аффекта. Утром цикла видеть три двойки и тройку — это знакомое каждому фрилансеру ощущение: тебе обязательно нужно поесть, заплатить за ремонт тела, продвинуться по сюжету, — но ресурсов на всё нет, и какие-то задачи неизбежно превратятся в каскад ухудшений.

Hardspace отвечает через нарратив забастовки: финальное действие игрока — отказаться от индивидуального выхода (расплатиться с долгом и стать «свободным» предпринимателем, что само по себе разоблачение, потому что предпринимательство в этом мире означает ту же эксплуатацию, только теперь с собой в качестве её предмета) и встать на сторону профсоюза. Citizen Sleeper отвечает иначе: через признание того, что от прекарности нельзя «выиграть», как от уровня в игре — можно только выстроить вокруг себя сеть взаимной поддержки, маленьких союзничеств, заботы о других обитателях «Глаза».

В отличие от Stardew Valley, здесь нет враждебной корпорации. В отличие от Hardspace, нет долга и эксплуатации. В отличие от Citizen Sleeper, нет прекарности и риска. Игрок — самозанятый владелец небольшого бизнеса по мойке поверхностей. Клиенты иногда присылают тёплые SMS-сообщения с благодарностью. Платят регулярно. Никто не торопит. Нет правильного и неправильного способа делать работу — главное, чтобы поверхность была чистой [30]. На момент выхода 1.0-версии в Steam рейтинг игры составлял 97% положительных отзывов из более чем двадцати тысяч [31].

В этом и состоит идеологическое достижение игры. Удалив все негативные условия реального труда — отсутствие гарантий, давление времени, низкую плату, презрение клиентов, физический износ, отсутствие смысла, — PowerWash Simulator производит петлю чистого удовольствия от выполнения. И в этом производстве она делает нечто более коварное, чем романтизация Stardew Valley или критика Hardspace. Она утверждает, что труд сам по себе приятен — если только убрать «всё лишнее».

Это можно назвать анестезией: PowerWash Simulator не критикует капитализм и не оправдывает его. Игра делает третье, в каком-то смысле более глубокое: она убирает капитализм из поля зрения, оставляя только акт труда, — и предлагает игроку чистое наслаждение от того, как поверхность становится чистой. Игра тем самым натурализует представление о труде, оторванном от своих условий, — представление, которое в реальной жизни выгодно ровно тем, кто эти условия создаёт.

Здесь полезно вернуться к концепции «общества достижений» Хана. Хан описывает специфический аффект позднего капитализма: чувство свободы, которое сопровождает самоэксплуатацию. PowerWash Simulator — это идеальный аппарат этого аффекта. Игрок не принуждён никем — он сам выбирает следующую работу из списка, сам решает, как долго играть, сам наблюдает, как растёт его маленький бизнес. Никакого внешнего давления — только внутреннее побуждение сделать ещё немного.

Парадоксально, но именно безобидность PowerWash Simulator делает его самой идеологически нагруженной игрой из всех рассмотренных. Stardew Valley предлагает критику капитализма, пусть и поверхностную. Hardspace предлагает резкую критику. Citizen Sleeper предлагает живой опыт прекарности. PowerWash не предлагает ничего, кроме чистого процесса труда, — и тем самым неявно утверждает, что этого процесса достаточно. Что социальный контекст труда — это деталь, которую можно убрать или оставить. Что труд сам по себе нейтрален.

Это и есть идеология отсутствия идеологии. Самое сильное идеологическое высказывание о труде — это утверждение, что труд не нуждается ни в каких высказываниях.

Первоначально я предполагала, что «зона нейтрального труда» — это просто промежуточная позиция между романтизацией и критикой. Анализ PowerWash Simulator показал, что это не так. Игра, удаляющая из репрезентации труда все его социальные условия, делает не «нейтральное» высказывание, а самое радикальное идеологическое заявление: она утверждает, что труд сам по себе, в отрыве от своих условий, естественно приятен. Это форма натурализации, которая работает мощнее любой прямой апологии капитализма, потому что прикидывается отсутствием высказывания.

На одном конце — Stardew Valley с мифом о «достойном труде» как личном выборе, который при ближайшем рассмотрении оказывается мифом о наследстве, делающим этот выбор возможным. На критическом полюсе — Hardspace: Shipbreaker и Citizen Sleeper с разными стратегиями геймификации эксплуатации: первая — через прямое моделирование капитализма как тотальной системы долга, вторая — через имитацию прекарности на уровне базовой механики кубиков. На третьем — внешне нейтральном — полюсе оказывается не нейтральность, а анестезия: PowerWash Simulator стирает капитализм из поля зрения и тем самым приучает к нему игрока ещё эффективнее.

Все три игры обращены к одной и той же аудитории — к прекариату эпохи Великого увольнения. Все три они так или иначе работают с ощущением продуктивности, на которое указывал Прюэтт. Но если Stardew Valley даёт прекариату фантазию о выходе из его положения через переезд, а Hardspace и Citizen Sleeper — горькое узнавание собственного положения в утрированной форме, то PowerWash Simulator предлагает чистый аффект продуктивности, лишённый какого-либо узнавания. Каждая из этих позиций — это идеологический ответ на тот же исторический момент: момент, когда миллионы людей по всему миру отказались от работы и не нашли, чем её заменить.