Мутация пугает не тем, что тело стало другим, а тем, что в нем все еще можно узнать себя.
Рубрикатор 1. Введение 2. Тело-объект: шарнир и оболочка 3. Тело-плоть: разрез и рана 4. Тело-машина: протез и биомеханика 5. Тело-гибрид: цифровая склейка и новое существо 6. Заключение
1. Введение
Боди-хоррор принято связывать с кино, однако образ измененного тела сложился в статичных медиумах раньше и развивался там независимо: в фотографии сюрреалистов, документации перформансов, скульптуре и графике.
Статика дает то, чего не дает фильм. Здесь мутация не разворачивается во времени и не объясняется сюжетом — зритель видит застывший результат и может рассмотреть, как именно он сделан. Тема важна и за пределами истории искусства. Фильтры, пластическая хирургия и генеративные изображения превратили редактирование тела в повседневную практику, и то, что в XX веке было радикальным жестом художника, сегодня доступно каждому. Исследование показывает, откуда взялся визуальный язык, которым мы пользуемся, когда смотрим на «неправильное» тело.В исследование входят только статичные изображения: фотографии, документация перформансов, скульптура, графика и объекты моды. Хронологические рамки: от 1930-х годов до 2010-х. Проект попадает в выборку при трех условиях. Первое: человеческое тело остается узнаваемым, но деформировано, достроено или смешано с чем-то чужим. Второе: виден или намеренно скрыт инструмент, которым тело изменено. Третье: изображение работает с реакцией тревоги, отвращения или сочувствия. Кадры из фильмов исключены. Рядом с искусством галерей стоят мода и клубная культура, потому что курс рассматривает коды мрачного и в элитарной, и в массовой культуре.
Главы выстроены не по хронологии и не по медиумам, а по инструменту изменения и глубине его проникновения в тело.
В главе «Тело-объект» тело меняют снаружи: разбирают на шарниры или перекраивают костюмом. В главе «Тело-плоть» вмешательство проходит под кожу: разрез, рана, операция. В главе «Тело-машина» тело достраивают протезом и механизмом. В главе «Тело-гибрид» меняют уже не тело, а его изображение или копию, с помощью ретуши и силикона. Внутри каждой главы проекты сравниваются по одним параметрам: инструмент, лицо, шов между своим и чужим, материал и фактура, ожидаемая реакция зрителя. Текстовые источники делятся на три группы. Первая: высказывания самих художников, то есть манифесты, интервью и авторские описания работ. Вторая: музейные и каталожные описания, по которым проверяются даты, техники и обстоятельства создания. Третья: теория, которая задает оптику. Теоретический текст привлекается только там, где он объясняет конкретное визуальное решение, и не используется как общий комментарий к эпохе.
Ключевой вопрос — как художники визуализируют тело, которое перестает быть нормой, и как с появлением новых технологий меняется инструмент его изменения, от шарнира и костюма к скальпелю, протезу и пикселю?Гипотеза — чем технологичнее инструмент, тем менее заметен шов между своим и чужим, и вместе с этим меняется реакция зрителя. Грубая, видимая переделка тела вызывает страх и отвращение. Бесшовная гибридизация вызывает тревогу другого рода, а затем сочувствие к новому существу. Источник пугающего смещается с раны на безупречность, а мутация из кошмара превращается в проект и возможную норму.
2. Тело-объект: шарнир и оболочка
Кожа цела, никто не ранен, но тело уже ведет себя как предмет: его можно разобрать, отлить в форме, стянуть скотчем или застегнуть на спине.


Ханс Беллмер, «Кукла», 1935
Первую куклу Беллмер собрал в Берлине в 1933 году из дерева, гипса и папье-маше и почти сразу начал ее фотографировать. Десять снимков он издал за свой счет маленькой книжкой, в том же году их напечатал парижский журнал сюрреалистов «Минотавр». Вторая кукла, 1935 года, устроена иначе. В ее центре находится шаровой шарнир, что-то вроде живота, и к нему в любом порядке крепятся части: две пары ног без торса, два таза, голова где-нибудь сбоку. Беллмер сделал с ней больше сотни кадров. Кукла лежит на лестнице, висит на дереве, сидит на кухонном стуле среди совершенно обычных вещей, и эта бытовая обстановка действует сильнее всего. Каждая часть по отдельности узнается сразу, детская нога в белом носке и туфле остается детской ногой. Непривычен только порядок сборки, и глаз все время пытается собрать фигуру обратно. Позже Беллмер вручную раскрасил отпечатки анилиновыми красками, розовым, желтым, зеленым, и снимки стали похожи на открытки.


Ханс Беллмер, «Кукла», 1935


Ханс Беллмер, «Кукла», 1935


Ханс Беллмер, «Кукла», 1935


Джейк и Динос Чепмены, «Зиготическое ускорение, биогенетическая десублимированная либидинальная модель (увеличенная в 1000 раз)», 1995
Скульптура собрана из стеклопластиковых манекенов, какие стоят в витринах детских магазинов. Фигуры срослись боками и спинами в одно кольцо, у них общий торс и много ног. Поверхность ровная, заводская, без единого следа соединения, так что невозможно понять, где заканчивается одна девочка и начинается другая. На головах у всех парики, на ногах одинаковые новые кроссовки, больше ничего нет. Из-за кроссовок вещь и запоминается. Они взяты из реального магазина, и рядом с ними остальное тоже начинает выглядеть как товар, выпущенный партией. У Беллмера видно, что куклу собирал человек, видны стыки и крепеж. У Чепменов рука автора спрятана, тело как будто сразу вышло таким из формы. В 1997 году работу показали на выставке «Сенсация» в Лондоне, и она стала одним из главных поводов для скандала вокруг молодых британских художников.


Фергюс Грир / Ли Бауэри, «Образы» (Looks), 1988–1994
Бауэри приехал в Лондон из пригорода Мельбурна в 1980 году, шил одежду, держал клуб Taboo и довольно быстро сам стал своим главным произведением. Фергюс Грир снимал его шесть лет, сессия за сессией, и получился подробный архив образов. Технически все сделано снаружи. Бауэри стягивал торс и живот скотчем так, что появлялась грудь, надевал накладки, корсеты, платформы высотой с табурет, закрывал голову маской без прорезей для глаз или выливал на лысину краску, которая застывала потеками. Он был крупным человеком и не пытался этого скрыть, наоборот, масса тела становилась материалом. Грир ставил его на ровный цветной фон и снимал в полный рост, фронтально, без реквизита, как снимают одежду для каталога. Получается странный эффект: кадр обещает показать костюм, но человека под костюмом в нем нет. В 1988 году Бауэри неделю провел в лондонской галерее за зеркальным стеклом, каждый день в новом образе. Зрители его видели, а он видел только свое отражение.


Фергюс Грир / Ли Бауэри, «Образы» (Looks), 1988–1994


Фергюс Грир / Ли Бауэри, «Образы» (Looks), 1988–1994
Фергюс Грир / Ли Бауэри, «Образы» (Looks), 1988–1994
Шон Лин для Александра Маккуина, «Корсет-позвоночник», 1998
Шон Лин учился на ювелира и до встречи с Маккуином делал классические украшения. Для показа весна-лето 1998 он изготовил из алюминия позвоночник с ребрами, который надевается на спину и застегивается спереди. Ребра охватывают грудную клетку модели, внизу хребет продолжается хвостом. На подиуме корсет был надет на черное платье, и металл на темной ткани читался как рентгеновский снимок. В истории костюма корсет почти всегда был скрытой конструкцией, которая исправляет силуэт изнутри, под одеждой. У Лина скелет вынесен на поверхность, и у него появилась лишняя деталь. Хвост меняет смысл всей вещи, потому что у человеческого позвоночника его нет. Перед нами скелет какого-то другого существа, и надет он на женщину как трофей.


Шон Лин для Александра Маккуина, «Корсет-позвоночник», 1998
Тело нельзя пожалеть, как жалеют раненого, и поэтому зритель остается с вопросом, что именно он видит: человека, вещь или костюм.
3. Тело-плоть: разрез и рана
Появляются бинты, лезвия, операционный стол. Здесь приходится каждый раз уточнять, что на изображении произошло на самом деле, и ответы у трех авторов разные.
Рудольф Шварцкоглер, «Акции», 1965–1966
Шварцкоглер провел всего шесть акций, и только первая прошла при зрителях. Остальные он ставил в частной квартире в Вене специально для фотоаппарата. Снимал приглашенный фотограф, а позировал чаще всего не сам художник, а его друг Хайнц Цибулька. На черно-белых отпечатках мы видим человека, полностью забинтованного марлей, включая голову. Рядом с ним и на нем лежат бритвенные лезвия, провода, лампочки, медицинские склянки, иногда рыба. Композиция всегда очень чистая, почти стерильная, с большим количеством белого. Ни одного пореза на снимках нет. Есть бинт, под которым может быть что угодно, и лезвие, положенное близко к телу. Увечье зритель достраивает сам. Художник погиб в 1969 году, выпав из окна, а через три года в американской прессе появилась история о том, что он умер, отрезая от себя по кусочку ради искусства. Это неправда, но легенда держалась десятилетиями и до сих пор попадается в текстах. Фотографии были поставлены настолько убедительно, что их приняли за документ.












