Рубрикатор
1. Введение
— Сопоставление магического реализма и сюрреализма в кинематографе
— Гипотеза и цель исследования
— Принципы отбора фильмов и структура анализа
2. Основная часть
— Сновидческая логика и бессознательное
— Предметный мир и его скрытые смыслы
— Время и повествовательная структура
— Монтаж и другие визуальные приемы киноязыка
3. Заключение
— Результаты исследования и проверка гипотезы
— Общие выводы о точках соприкосновения магического реализма и сюрреализма
4. Список литературы
5. Источники визуальных материалов
Введение
В сюрреалистическом кино изображение часто строится по логике сна, свободных ассоциаций и неожиданных сочетаний, нарушающих привычные причинно-следственные связи. При этом визуальные приёмы, близкие сюрреалистическим, встречаются и в фильмах, рассматриваемых в контексте магического реализма. Открытость к возможному свойственна обоим направлениям.
Исходя из этого, можно выдвинуть следующую гипотезу, что некоторые приёмы сюрреализма получают отклик в кинематографическом магическом реализме, видоизменяясь и приобретая новые функции.
Для проверки гипотезы рассматриваются особенности визуального языка обоих направлений и выявляются близкие принципы изображения. Они сопоставляются по сходствам, различиям и изменению их функции, если такое наблюдается. В основу анализа положены сновидческая логика и субъективное восприятие реальности, роль предметов и заключённых в них смыслов, метаморфозы тела, вещей и пространства, нелинейная организация времени и взаимодействие необычного с повседневностью, а также кинематографические средства построения кадра.
При обращении к магическому реализму важно учитывать, что в киноведении нет общепринятого определения. Джи не рассматривает кинематографический магический реализм как жанр. Она предлагает понимать его как модус, а в более точном смысле как дискурс, то есть совокупность эстетических и идеологических идей, которые передаются и видоизменяются в высказываниях, эссе и произведениях искусства. [3]
Фильмография исследования сформирована на основе трёх критериев. Первый связан с выбором сюрреалистических фильмов, для сопоставления отобраны две знаковые картины раннего сюрреалистического кинематографа, сыгравшие важную роль в его становлении и развитии. Второй касается основного материала исследования и предполагает выраженность принципов магического реализма в выбранных фильмах, а также возможность разграничить их проявления и приёмы, характерные для некоторых жанров, прежде всего фэнтези. Третий критерий связан с наличием научных работ, на которые можно опереться, чтобы избежать произвольного отнесения фильмов к магическому реализму. Это особенно важно из-за подвижности границ самого понятия. В качестве основного материала исследования выбраны три фильма: «Амели» (Le Fabuleux Destin d’Amélie Poulain, реж. Жан-Пьер Жёне, 2001), «Кайлийская меланхолия» (路边野餐, реж. Би Ган, 2015) и «Время цыган» (Dom za vešanje, реж. Эмир Кустурица, 1988). Для выявления визуальных пересечений с сюрреализмом также привлекаются два фильма — «Андалузский пёс» (Un Chien Andalou, реж. Луис Бунюэль, 1929) и «Раковина и священник» (La Coquille et le Clergyman, реж. Жермен Дюлак, 1928).
Сновидческая логика и бессознательное
«Андалузский пёс» (реж. Луис Бунюэль, 1929) // «Раковина и священник» (реж. Жермен Дюлак, 1928)
В сюрреалистическом кино обращение к сновидениям связано не только с изображением сна, но и с попыткой передать работу бессознательного, не подчинённую привычной логике и рациональному контролю. В «Андалузском псе» эта связь проявляется уже в истории создания фильма, основанного на двух сновидческих образах Луиса Бунюэля и Сальвадора Дали, а в «Раковине и священнике» это же обращение становится способом визуализации внутреннего конфликта героя, его желаний и связанных с ними переживаний.
«Кайлийская меланхолия» (реж. Би Гань, 2015)
В «Кайлийской меланхолии» Би Ганя сновидческая логика также становится одним из принципов построения повествования. Сон здесь тесно связан с памятью и прошлым, которые продолжают существовать в настоящем. Мэй Гао отмечает, что сновидения в фильме, в отличие от сюрреалистических, представляют собой воспоминания о потерянных людях, а не иррациональные образы бессознательного. [2]
«Кайлийская меланхолия» (реж. Би Гань, 2015)
Один из наиболее выразительных эпизодов начинается с наложения изображения зеленого поезда на кровать. Он постепенно заполняет весь экран, после чего камера приближается к уху спящего героя, а затем отъезжает и показывает его уже с открытыми, но растерянными глазами перед изображением пруда. Мимо камеры проплывают бирюзовые туфли. Позже становится известно, что обувь принадлежала матери Чэнь Шэна и теперь часто появляется в его снах. Как отмечалось ранее, в фильме сновидения становятся своеобразным каналом связи между живыми и их ушедшими близкими.
«Кайлийская меланхолия» (реж. Би Гань, 2015)
Подтверждение этому можно найти и в других эпизодах, например в рассказе Гуанлянь о сне, в котором является ее погибший ребенок, а также в истории Монаха, которому регулярно снится умерший сын, просящий наручные часы.
«Кайлийская меланхолия» (реж. Би Гань, 2015)
Особенно ярко этот принцип проявляется в эпизоде путешествия Чэнь Шэна в Дангмай, вымышленное место, которого нет на карте. Оно становится своеобразным пространством сновидения. Этот эпизод длится более сорока минут и снят непрерывным планом. Внутри него встречаются персонажи и мотивы, уже появлявшиеся в фильме, но словно получившие другие воплощения. Юный Вэйвэй, водитель мотоцикла, напоминает героя из предыдущих событий, а парикмахерша оказывается точной копией умершей жены Чэнь Шэна. Здесь прошлое, настоящее и возможное будущее словно сосуществуют в одном пространстве.
«Кайлийская меланхолия» (реж. Би Гань, 2015)
Однако однозначно назвать происходящее сном или фантазией героя нельзя, поскольку фильм оставляет основания воспринимать Дангмай как самостоятельную реальность. Например, разыскивая юного Вэйвэя в Чжэньюане, Чэнь Шэн пользуется биноклем, который получил от подростка в Дангмае. Сохраняющееся материальное существование этого предмета указывает на аналогичную объективную реальность самого Дангмая. [2]
«Время цыган» (реж. Эмир Кустурица, 1988)
В фильме «Время цыган» сновидения становятся важной частью внутреннего мира Перхана и одновременно отражают мифологическое мировосприятие всего цыганского сообщества. Не случайно слова безумца из начала фильма «Что такое дух без крыльев?» Перхан повторяет в письме бабушке из Италии, когда пишет «А что такое цыган без снов?». Как отмечает Людмила Лабудович, фильм представляет собой пример этнографического магического реализма, поскольку показывает обряды, верования и мифологическое восприятие мира цыган. [4]
«Время цыган» (реж. Эмир Кустурица, 1988)
Особенно выразительно это проявляется в эпизоде со сном Перхана, в котором он видит миниатюрную модель итальянского собора посреди скромного домашнего интерьера, а Хатиджа обматывает её красной нитью. Величественная архитектура одновременно завораживает и пугает героя, олицетворяя мир, который он не может до конца постичь, но всё же стремится присвоить. По интерпретации Лабудович, этот образ выражает и личное бессознательное Перхана, и коллективное всего цыганского сообщества. [4]
«Время цыган» (реж. Эмир Кустурица, 1988)
Сновидческая образность проникает и в сцены, которые снами не являются, например в эпизод с левитацией Азры. Лабудович отмечает, что фильм показывает подобные невероятные события буднично, вне рамок цыганской магии. [4] Свадебное платье героини перекликается с ключевым мотивом фаты невесты.
«Амели» (реж. Жан-Пьер Жёне, 2001)
В «Амели» сновидческая логика проявляется не столько через непосредственные сны, сколько через особое восприятие героиней окружающего мира. В детстве она погружалась в мир воображения, чтобы справляться с одиночеством и тревогами. Во взрослой жизни эта особенность сохраняется, но теперь фантазии Амели переплетаются с повседневными событиями и становятся способом взаимодействия с действительностью.
«Амели» (реж. Жан-Пьер Жёне, 2001)












