Красное на мешковине

Сначала Альберто Бурри был не художником, а военным врачом. В 1943 году он попал в плен в Северной Африке, после чего его отправили в лагерь для военнопленных в Херефорде, Техасе, где он провел два года — с 1944 по 1945-й. Именно там он впервые начал рисовать. Под рукой у него были только куски мешковины, старые бинты и случайные подручные материалы. После освобождения он оставил медицину и полностью посвятил себя искусству, однако этот опыт навсегда сформировал его визуальный язык.

Бурри не показывает раны напрямую — он создает их сам, через материал и процесс. Он не изображает кровь, а кладет красный цвет на грубую мешковину, заставляя зрителя невольно видеть окровавленный бинт. Он не рисует шрамы, а стягивает разорванную ткань грубыми стежками, похожими на хирургические швы. Он не пишет ожоги — он обжигает дерево и пластик, и поверхность сжимается и темнеет, будто обожженная кожа.

Это техасский пейзаж, созданный человеком, который смотрит на Америку из окна лагеря. На этом фоне особенно остро ощущается контраст между «стерильным» взглядом врача, уже насмотревшегося в Северной Африке на смерть и спокойной, почти пустынной природой.

Все эти материалы свидетельствуют о том что визуальный язык Альберто Бурри родился не из абстрактных идей, а из того что он пережил. Он видел кровь, накладывал швы на рваные раны, перевязывал окровавленными бинтами обожженных и умирающих солдат.

Я искала параллели между его творчеством и реальными документальными фотографии с мест в которых ему пришлось находиться ища похожие сюжеты, материи, формы и очертания.

Вернувшись в Италию после плена и отказавшись от карьеры врача, Бурри начинает работать с мешковиной — грубой, бедной тканью, которая навсеглда запечатлилась в его сознании со времен лагеря в Херефорде.

Кровь на мешковине- тревожная, грязная ассоциация, напоминающая о бедности, смерти боли, ужасных условиях лагерной жизни.

Бурри разрезает мешковину, разрывает, а затем грубыми стежками сшивает обратно, повторяя технику хирургических швов, которую освоил в Африке. Красные пятна в этих работах — прямая отсылка к крови на бинтах и марле.

На этой работе мешковина отчетливо напоминает кожу, красное пятно- открытую рану, а серый проблеск- острый скальпель.

В своем искусстве Бурри постепенно уходит от резкой боли и крови к состоянию «после операции». Если в «Мешковине» он сшивал рваные разрывы и оставлял на ткани следы крови, то в серии Bianchi («Белые работы», 1950-е) он создаёт почти сплошные белые поверхности, где видны лишь редкие надрывы и трещины.

Здесь белый цвет — не про пустоту. Он напоминает больничную стерильность, гипс, простыни в палате и застывшую боль. Эта серия про миг, когда рана уже затянулась, тело закреплено гипсом, но память о травме всё равно продолжает жить под белым слоем.

Разрывы, трещины и вкрапления других материалов напоминают грязь или запекшуюся кровь что можно сопоставить с послеоперационными рубцами или шрамами — следами, которые навсегда остаются на теле после травмы.

Если в «Белизне» Бурри фиксирует состояние «после операции» — замороженную боль, гипс, стерильность, — то в рубрике «Огонь» он возвращается к самой травме, к моменту ее причинения. Начиная с 1954 года, Бурри использует огонь как художественный инструмент: он поджигает бумагу, дерево, пластик, позволяя пламени создавать причудливые, непредсказуемые формы, а затем закрепляет результат. Серия Combustioni («Горения») и Legni («Деревья») становятся радикальным шагом: художник не изображает ожог — он прожигает поверхность, оставляя на ней следы реального разрушения.

Сам Бурри говорил: «Долгое время я хотел исследовать, как огонь сжигает, понять природу горения и то, как все живет и умирает в горении, образуя совершенное единство». При этом он настаивал на полном контроле: «Ничто не оставлено на волю случая. То, что я делаю здесь, — это самый контролируемый тип живописи».

Бурри видел ожоговые раны в госпиталях Северной Африки. Огонь в его работах — это боль, ставшая видимой, но также и процесс трансформации: через разрушение рождается новая форма.

Огонь фиксирует момент травмы, а железо выдерживает огонь, но несет на себе следы времени и насилия — ржавчину, сварные швы, деформацию.

В конце 1950-х годов Бурри создает серию Ferri — большие композиции из листов холоднокатаной стали, которые он режет, сваривает, обжигает газовой горелкой и покрывает лаком.

Открытые срезы металла» в этих работах — отсылка к физическому насилию и военной травме.

На войне Бурри зашиыал раны. Через 15 лет он «сваривает» холодное железо, накладывая те же швы — теперь уже на мертвый материал. Ржавчина становится метафорой незаживающей памяти.

В 1970-е годы Бурри создает серию Cretti — работы, где поверхность растрескивается при высыхании, создавая сеть разломов. Трещина становится метафорой памяти о травме, встроенной в саму структуру материала.

Работая по такому принципу Бурри не разрезает, не прожигает, не сваривает — он позволяет материалу растрескаться самостоятельно, но строго контролирует процесс. Он создает условия для травмы (смесь высыхает и лопается), но не наносит удар сам. Это травма, которая происходит сама, изнутри.

Для меня это еще про боль нанесенная планете, которая становится полем боя.

В 1968 году сильнейшее землетрясение в долине Беличе на Сицилии полностью разрушило город Джибеллина. Спустя годы Бурри начал работу над Grande Cretto («Большая трещина») — гигантским мемориалом, который он создавал с 1984 года и который был завершен уже после его смерти, в 2015 году в честь его дня рождения.

Он не стал восстанавливать город. Да и не мог. Нет, вместо этого он залил руины белым бетоном, сохраняя улицы как глубокие трещины-каньоны.

Хирург завершил свою самую важную операцию, монумент, рожденный из утраты, боли, памяти, раскаяния и восстановления.

Конструкция повторяет раннее устройство города. Бурри обмотал руины бетоном, воспроизведя что-то вроде повязки на ране. Каждый бетонный блок указывает на то где до землетрясения проходили улицы и стояли дома.

Трещины в бетоне Джибеллины — это, пожалуй, главная метафора его жизни, и, как мне кажется, самый важный вывод: хотя рана со временем и перестает кровоточить, шрам от неё остаётся уже навсегда.

Война действует как воронка: она затягивает в себя всё, что есть человеческого, но из любой боли способно родиться искусство.