Категории активности и пассивности в российском искусстве взаимодействия

— концепция — пассивность — активность — вывод — библиография — источники изображений

Распространение группового и социально ангажированного искусства — пишет Клэр Бишоп (Бишоп К. Социальный поворот в современном искусстве) — одна из наболее значимых художественных тенденций нашего времени. На это намекает и растущее число художников, нацеленных на темы соучастия и вовлечения зрителя в пространство своих работ, и более глубокие и долгосрочные процессы, протекающие последние 60  лет и называемые Социальным поворотом. Источником этого множества похожих практик искусства взаимоотношений часто называют политические и культурные потрясения 1960-х, которые привели к социальной разобщённости, а затем к попытке создания новых механизмов коммуникации, новых способов выстраивания человеческих связей.

Так, пройдя через несколько витков своего развития (Концептуализм, Ситуационизм, Хеппенинги, Fluxus), концепции соучастия и сотворчества начали теоретизироваться, находя всё новые и новые наименования — Диалогическое искусство, Общественное искусство, Активистское искусство и, наиболее интересное для меня в контексте этого визуального исследования, Реляционная эстетика, введённая Николем Буррио и понимаемое им как форма, активно ищущая способы инициации диалога, производства общности и интерсубъективности, единения и сосуществования через превращение самого опыта общения и сотрудничества в самоцель. Художники, которых сам Буррио относит к искусству взаимоотношений, часто выдвигают идею сотрудничества со зрителем (часто непродуктивного или даже не предполагающего какой-либо продукт, помимо самого общения), взаимного обмена посредством разворачивания коммуникативных практик.

Сама концепция реляционной эстетики с самого зарождения подвергалась критике, в основном возникающей из вопросов о мнимой эффективности в борьбе против элитарного мира искусства и о качестве тех отношений, которые рождаются во время многочисленных встреч (это качество самим Буррио почти не ставится под сомнение):

В этом визуальном исследовании я хочу сосредоточиться на вопросе о качестве отношений, производимых в российском современном искусстве 2000-2025  года. В таком контексте основанием для разделения работ, представленных в этом исследовании, на две условные группы, станут категории активности и пассивности. Пассивность взаимоотношений, лежащих в основании той или иной работы, в моих глазах определяется дряблостью художественного высказывания и переходом произведния в разряд оголённой интерактивности/зрелищности, ничего не предлагающей зрителям или иным участникам взаимодействия.

Активность же, напротив, читается в заинтересованности художника во включении другого в тело своей работы, которая таким образом создаёт пространство реальной коммуникации с неизбежным приобретением определённых ролей. Гипотеза, на основе которой я выстраиваю это исследование, звучит так: определение активности или пассивности того или иного произведения может работать как способ его классификации и понимания намерения художника, которое в одном случае исходит из желания создания интерактивного зрелища, не настроеннаого на производство каких-то либо отношений, а в другом, напротив, делает эти отношения самоцелью.

Одним из самых ярких примеров пассивности в искусстве взаимодействия — это интерактивные объекты Елены Слобцевой. На уровне сопроводительное текста они преподносятся зрителю как инструменты настройки коммуникации, но на деле являются лишь развлекательными фотозонами. В сущности, те отношения, в которые предлагает вступить Слобцева, не являются отношениями вовсе — это скорее временное изменение положение своего тела в пространстве, в итоге которого зритель не ощущает никаких качественных изменений.

Текст к произведению: «Слово „тентакль“ (tentacle) в переводе с английского означает „щупальце“ и происходит от латинского „tentare“ — чувствовать, испытывать, пробовать, искушать. Любой наш контакт связан с настройкой на другого, с восприятием и узнаванием чужого. Они — чужие, наши тела — чужие. Но, сделав шаг навстречу чужому и неизвестному, можно установить связь даже сквозь стены».

Говоря про изменения я ни в коем случае не ставлю вопрос о продуктивности отношений — напротив, многие произведения искусства взаимодействия по определению безрезультатны, а где-то контрпродуктивность отношений становится для художника самоцелью. Я имею ввиду изменения, происходящие в ролях зрителей и устроенности пространства вокруг них. Искусство взаимодействия сформировалось через постановку вопроса о возможности художника конструировать реальность, устанавливать правила существования тел в этой реальности. Пассивные работы часто даже не смотрят в эту сторону, часто ограничиваясь опросами, создающими иллюзию мыслительного процесса.

Текст к произведению: «Заполняя пустующие места на карте, автор материализует свои мысли о будущем города, размышляет о пагубном влиянии неконтролируемого разрастания городов на людей и окружающую среду. Интерактивная инсталляция, где посетителям предлагается самостоятельно „построить“ город будущего с помощью канцелярских скоб».

Разницу между социальным контекстом нашего времени и времени, в которое создавались ранние примеры искусства взаимодействия (Он Кавара) легко проследить через проект Андрея Кузькина — теперь о своём существовании пишут сразу несколько людей, вешая своё письмо вплотную к ряду других, становясь частью общности, члены которой делят сам факт нахождения в ещё живом теле. Но и эта идея сопричастности друг к другу не является настоящей сопричастности, люди вешают на стену новые листы не из желания вступить в отношения общности, предлагаемые Кузкькиным, а из желания поучаствовать в аттракционе создания произведения искусства, коллективное растворяется в индивидуальном интересе публикации фото в соц сетях.

Перфоманс Елены Ковылиной, состоявшийся в галерее XL-projects, в рамках которого художница вызывала всех желающих на боксерский поединок — пример активного искусства взаимодействия. Активность здесь читается сразу на нескольких уровнях: на уровне изменений произошедших в пространстве галерии, полностью переоборудованной в боксерский ринг, на уровне ролей участников формируемых работой взаимоотношений (Художница на протяжении продолжительного времени готовилась к рингу, проходя боксерский тренировки, а зрителям пришлось пройти через несколько стадий принятия того, что Елена настроена серьёзно). На ринге происходили настоящие драки, работа сохраняла свою зрелищность и интерактивности, при этом не теряя крепкий фундамент в виде реальной системы взаимоотношений, перенесённой из среды большого спорта в среду галереи.

В другом своём перфомансе Елена представляет совершенно иной характер взаимоотношений — теперь она, уплыв в открытое море на старой лодке, просит зрителей о помощи, сталкиваюсь с реальным страхом и реальной необходимостью спасения. Во всех произведениях, которые я привожу в этом разделе, важно именно то, что ситуация, в которой оказываются участники взаимоотношений, даже являясь перфомансом или реэнактментом, то есть искусственным воссозданием определённой обстановки, всё равно остаётся реальной, а люди на самом деле принимают на себя выбранные роли, а не имитируют этот выбор.

«Буек стал немного ближе. И тут я поняла, что ОНИ едут меня спасать! Я так была рада. Скоро меня нагнала команда спасателей: Леонид Божанов, директор центра современного искусства в Москве, Михаил Боде, арт-критик, и художник Александр Пономарев в тельняшке. Они плыли на катамаране. Понамарев перепрыгнул ко мне в лодку, а я перешла на катамаран. Оказалось, что береговая морская охрана заметила сигнал SOS и подняла тревогу».

В перформансе «Раскольников» профессор Вудман‑Энгельке изображал психологический портрет зрителей выставки «Спасибо» в технике топорописи, тем самым ставя себя в положение уличного художника, развлекающего туристов.

В интерактивном кибер-перформансе, в рамках которого пользователи Сети задавали вопросы о своем будущем, будущем своих близких, Алена Агаджикова воссоздавала в пространстве прямого эфира обстановку похода к гадалке.

Ещё один пример пугающе реальных отношений, образуемых работой, можно увидеть в проекте Ильмиры Болотян, в рамках которого художница провела 12  свиданий в музее современного искусства с мужчинами из Тиндера. Результатом проекта стала тщательная видеофиксация свиданий.

Перформанс «Сообщение», в ходе которого девушка читала лекцию об объединении «Флюксус», включала зрителям музыку Джона Кейджа и параллельно снимала с себя одежду.

Имитация взаимоотношений лектора и его слушателей было прекрасно воссоздано группой БКБ, шесть членов которой попеременно выходили на кафедру и имитировали лекцию Бориса Клюшникова

Проект Анастасии Рябовой — пример возможности влияния искусства взаимодействия на жизнь институцию и законотворчество. Художница инициирует передачу в дар музею ММСИ созданного произведения в виде стука по чужому столу и проведение конгресса. Главной задачей конгресса является обсуждение принципов формы, правообладания и хранения произведений современного искусства сегодня.

«Современное искусство как раз и представляет собой монтажный стол для создания альтернативных социальных форм на основе существующих, реорганизуемых или включаемых в новые сценарии. Художник распрограммирует и перепрограммирует реальность, нащупывая ещё не опробованные способы использования техник и орудий, имеющихся в нашем распоряжении» 

Буррио Н. Реляционная эстетика. Постпродукция

Проекты Любови Шмыковой, в которых она создаёт пространства взаимодействия с детьми, утоления их интереса к творчеству, раскрывают ещё одну интересную сторону искусства взаимодействия, в рамках которой проект может нести в себе реальную воспитаиельную функцию.

Или же образовательную функцию, когда пространство галереи поглощается коллективным мастер классом.

Проект Кирилла Савченкова представлял из себя растянутое во времени превращение тотальной инсталляции в учебный центр. Начиная с третьей недели экспозиция демонтировалась, а место ранее установленных в пространстве объектов заняли перформеры, инициирующие диалог со зрителями.

«Тогда людей интересовало не растворение индивида в сообществе, а напротив — его освобождение от непосредственного социального и культурного окружения — семьи, соседей, профессиональных связей. Человек стремился порвать с унаследованными культурными установками и сообществами, их исповедовавшими, стать для них другим. Сегодня желание порвать с собственным сообществом устарело. Сегодня „идентичность“ парадоксальным образом понимается не как то, что идентифицирует отдельного индивида, а скорее, как то, что этот индивид делит с членами сообщества, к которому принадлежит» (1).

Рассмотрев ряд работ, которые можно отнести к российскому искусству взаимодействия, я подтвердил собственную гипотезу. Категории активности и пассивности действительно могут выступать как инструменты классификации произведений искусства и, что важнее, помогают определить «вес» интерактивности в этих произведениях. Большая часть пассивных работ склоняется к попытками развлечь зрителя, но даже с этой задачей они, как ни странно, справляются не очень хорошо, скорее выполняя роль молчаливый, не направленной на диалог фото зоны.