Эволюция драматического героя в театре: пять прочтений одной роли

В одном из эпизодов трагедии Полоний спрашивает: «Что вы читаете, принц?» Гамлет отвечает: «Слова, слова, слова».

За этой уклончивой фразой — главный вопрос для каждого постановщика: что именно читает сегодня этот Гамлет? Какую книгу эпоха кладёт ему в руки?

В этом исследовании — пять театральных Гамлетов, четыре века, пять ответов. От шекспировского «Глобуса» до МХТ им. Чехова 2026 года.

Ричард стал не просто актёром — он стал первой звездой английской сцены. Уильям Шекспир, который был и драматургом, и совладельцем труппы «Слуги лорда-камергера», писал свои главные трагические роли специально для Бёрбеджа. Отелло, Лир, Макбет, Ричард III — и Гамлет.

Гамлет Бёрбеджа — первый герой Нового времени, который не действует, как средневековый рыцарь, а думает. Он носит в себе внутренний диалог, он мучительно рефлексирует. Зрители «Глобуса» никогда не видели ничего подобного

Монтень. «Опыты» (1580)

Как предположил польский шекспировед Ян Котт, Гамлет во времена Шекспира читал французского философа Монтеня. Сомнение, внутренний диалог, экзистенциальные вопросы — вот что впервые появилось в датском принце.

Лондон конца XVI века. Театр «Глобус» на южном берегу Темзы — деревянное сооружение, открытое небу, где три тысячи зрителей стоят в партере и сидят на галереях. Здесь нет декораций в современном смысле, нет занавеса. Всё держится на слове и на актёре. И главный актёр этой сцены — Ричард Бёрбедж.

Конечно, Гёте. «Страдания юного Вертера» — роман, который в начале XIX века читала вся образованная Европа. Вертер — такой же молодой человек, наделённый тонкими чувствами, который не выдерживает столкновения с реальностью. Он рефлексирует, страдает и в конце концов убивает себя. Гамлет Мочалова не убивает себя — он действует, но с какой мукой!

Московская публика узнавала в его Гамлете себя. Это был разговор о судьбе человека в николаевской России, где всякое действие наталкивается на непреодолимую стену.

Малый театр на Театральной площади в Москве — одно из старейших зданий города. В 1837 году он ещё не приобрёл своего нынешнего вида, но уже был центром культурной жизни. Зрители сидели при свечах. Ложи блестели золотом и бархатом. И когда Мочалов выходил на сцену, происходило чудо: классический текст Шекспира начинал говорить о сегодняшней боли.

Достоевского. Именно Достоевского. Потому что внутренняя работа, которую проделывает Чехов над ролью, — это работа русской интеллигенции, пережившей революцию, гражданскую войну и не находящей в новой реальности своего места. Михаил Чехов, кстати, после этого спектакля прожил в Советской России недолго. В 1928 году он уехал в Европу, потом в Америку, где создал свою знаменитую актёрскую школу. Его Гамлет стал прощанием — с театром, с родиной, с эпохой.

Чехов создал Гамлета, раздираемого внутренними противоречиями, близкого к Ивану Карамазову — «бунтующему интеллектуалу», который не может принять несправедливость мира.

МХАТ в 1924 году — это храм. Зрители идут туда, как в церковь. Занавес с чайкой, спускающийся под музыку Чайковского, — ритуал. И когда на этой священной сцене появляется Чехов в чёрном, с бледным лицом и огромными глазами, зал замирает. Это Гамлет — не датский принц, а русский интеллигент на руинах своего мира.

Таганка была другим театром. Не МХАТ, не Малый. Это был театр-крик, театр-площадь, где зрители сидели на деревянных скамейках, а актёры выходили прямо в зал. Художник Давид Боровский придумал занавес — небывалый, ни на один занавес в мире не похожий. Связанный из грубых канатов, он двигался по сцене свободно и стремительно. Он запутывался, рвался, улетал вверх, накрывал актёров — и был главным партнёром Высоцкого. Гамлет то запутывался в канатах, то колотил по ним кулаками. Занавес был метафорой трагедии. В конце спектакля, когда все персонажи уже мертвы и лежат на земле, занавес проносился по сцене последний раз и исчезал. Оставалась пустая земля — освобождённая для новых трагедий.

Публика раскололась. Одни говорят: это гениальное высказывание поколения зумеров, честный разговор о том, что классика больше ничего не значит для молодых. Другие — в том числе Олег Меньшиков, художественный руководитель театра, — называют спектакль «театральной катастрофой» и говорят, что театр породил чудовище.

Комментарий самого Борисова: «Мы просто попробовали, как можно по-другому».

Ничего. Он НЕ читает. Вместо монолога «Быть или не быть» — вопрос «ЗАЧЕМ?»