Концепция
Фотография часто воспринимается как достоверное изображение окружающего мира. На снимках мы узнаём знакомые предметы, людей и места по их очертаниям и пропорциям. Однако видимый облик объекта зависит от того, как именно он снят. Необычный ракурс, оптические искажения или вмешательство в отпечаток заметно меняют привычную форму. Прямые линии кажутся изогнутыми, человеческое тело теряет естественные пропорции, а реальные предметы оказываются в невозможных сочетаниях. Возникает вопрос, почему такие изображения продолжают казаться убедительными.
В первой половине XX века фотографы осваивают новый взгляд на окружающий мир. В 1920-е годы представители авангарда отказываются от привычной съёмки с уровня человеческого роста. Александр Родченко предлагает снимать сверху и снизу и обнаруживает в знакомых вещах неожиданные геометрические отношения [1]. Осип Брик в статье «Чего не видит глаз» пишет, что «кино и фото-глаз могут показать нам вещи с неожиданной точки зрения, в необычной конфигурации» [2]. Архитектурные конструкции и повседневные предметы начинают выглядеть иначе, поскольку камера выделяет линии и пропорции, незаметные при обычном наблюдении.Положение камеры и границы кадра определяют, какие особенности предмета увидит зритель. Джон Шарковски в книге The Photographer’s Eye рассматривает точку съёмки и кадрирование как важные свойства фотографического изображения [3]. Екатерина Лаврентьева отмечает, что ракурс в фотографиях Родченко позволяет «схематизировать изображение, приблизить его к четкой геометрической структуре» [4]. Таким образом, один и тот же объект, оставаясь неизменным, выглядит по-разному в зависимости от того, откуда направлен объектив.
Позднее фотографы начинают менять саму форму изображения. Кривые зеркала растягивают и сжимают фигуры, широкоугольный объектив при съёмке с близкого расстояния усиливает перспективные искажения, а работа с отпечатком позволяет изменять очертания зданий. Розалинд Краусс, исследуя сюрреалистическую фотографию, обращает внимание на эксперименты с отражениями и комбинированной печатью [5]. Такие изменения хорошо заметны на человеческом теле и архитектуре, строение которых знакомо зрителю. Даже при сильной деформации отдельные детали позволяют узнать исходный объект.
Фотомонтаж меняет отношения между предметами. Люди, здания и природные объекты соединяются в единую композицию, хотя в действительности находятся в разных местах и несопоставимы по размеру. Каждый элемент выглядит реалистично, однако созданное из них пространство противоречит привычному опыту. Зритель узнаёт предметы и одновременно замечает невозможность их сочетания. Это противоречие заставляет задуматься о том, насколько восприятие реальности зависит от фотографического изображения.
Ключевой вопрос
Каким образом эксперименты с формой и пространством в фотографии XX века меняют восприятие привычной действительности и за счёт чего даже явно искажённые изображения сохраняют зрительную убедительность?
Гипотеза исследования
Фотографические искажения заставляют по-новому воспринимать знакомые объекты благодаря расхождению между их привычным обликом и изображением. При этом узнаваемые детали, реалистичные фактуры и визуальная целостность композиции позволяют сохранять ощущение достоверности, даже когда пропорции и пространственные отношения нарушены.
Рубрикация
- Введение
- Новый взгляд на привычное
- Деформация архитектурной формы
- Деформация человеческого тела
- Нарушение пространственной логики
- Заключение
Новый взгляд на привычное
Изменение точки съёмки по-новому организует знакомые формы и пространственные отношения. В фотографиях Александра Родченко взгляд снизу усиливает перспективные сокращения и меняет привычное соотношение архитектурных элементов. Балконы и лестницы начинают восприниматься как пересечения линий и плоскостей, хотя их действительная форма остаётся прежней. Такие ракурсы заставляют заново оценивать расположение и масштаб знакомых конструкций [4]. Снимок остаётся достоверным, потому что меняется только угол зрения, а сам предмет не искажается.
Александр Родченко. Из серии «Дом на Мясницкой»: «Балконы», 1925 / «Пожарная лестница», 1925
При съёмке крупных архитектурных сооружений отдельные конструкции нередко занимают практически весь кадр. Например, металлические элементы Эйфелевой башни у Жермены Крулль складываются в сложное пересечение линий, из-за чего трудно представить сооружение целиком. При этом здание можно распознать по характерным деталям, например по ажурной конструкции. Зритель понимает, что знакомый объект показан с непривычной точки наблюдения, и продолжает считать фотографию достоверной.
Жермена Крулль. Из серии Métal, 1928
Ильзе Бинг. Le Coup de Vent, Tour Eiffel, Paris, 1931
Маргарет Бурк-Уайт. Chrysler Building: Tower, 1930 / Беренис Эббот. Canyon: Broadway and Exchange Place, Manhattan, 1936.
Съёмка с большой высоты меняет восприятие масштаба и организации пространства. . Джон Шарковски в книге The Photographer’s Eye отмечает, что фотография позволяет увидеть окружающий мир с неожиданных точек наблюдения [3]. Улицы, дорожки и здания теряют привычную объёмность и начинают напоминать геометрический рисунок. С высоты видны пространственные связи, которые трудно заметить с земли, но реальные размеры объектов приходится восстанавливать мысленно. Так границы кадра и положение камеры определяют, каким нам представляется изображённое пространство.
Элвин Лэнгдон Коберн. «Осьминог», 1912 / Ласло Мохой-Надь. From the Radio Tower, Berlin, 1928 / Ласло Мохой-Надь. Berlin, Radio Tower, 1928
То же происходит при съёмке обыкновенных предметов и природных форм. Необычное направление взгляда подчёркивает ритм повторяющихся линий, изгибы и перспективные сокращения. Предметы сохраняют узнаваемые очертания, но читаются через непривычные геометрические соотношения, которые обычно остаются незамеченными.
Тина Модотти. Staircase, 1924–1926 / Александр Родченко. «Сосны. Пушкино», 1927
Деформация архитектурной формы
Привычное представление об архитектуре связано с прямыми линиями, устойчивыми пропорциями и определённым расположением конструктивных элементов. В фотографиях Бретта Уэстона отражения нарушают геометрию зданий, и фасады изгибаются. Окна и другие архитектурные детали остаются различимыми, поэтому зритель может мысленно восстановить первоначальную форму сооружения и увидеть, насколько сильно её изменило отражение.
Бретт Уэстон: Building Reflection, 1955 / Building Reflection, Bank of America, 1975
Более сильные преобразования возникают в экспериментальных фотографиях Уиджи. При печати он помещает изогнутое или рельефное стекло между объективом фотоувеличителя и фотобумагой, добиваясь искажения изображения [6]. Фасады растягиваются и искривляются, приобретая непривычную пластичность. Здания выглядят так, словно способны изгибаться и менять форму. Такие изменения физически невозможны, но фотографическая детализация поверхностей сохраняет связь изображения с реальным объектом.
Уиджи. Gallery of Modern Art (distortion), 1967
Когда искажается известное сооружение, многое зависит от зрительной памяти. Например, на фотографиях Уиджи Эйфелева башня и Эмпайр-стейт-билдинг остаются узнаваемыми даже после значительной деформации. Знакомые силуэты позволяют сравнить изображение с реальной архитектурой и заметить, насколько сильно изменена её геометрия.
Уиджи. Eiffel Tower distortion, 1959
Уиджи. Empire State Building distortion, 1955
Другой способ изменить архитектурную форму использует Поль Бюри в серии Cinétisations. Он разрезает фотографии на концентрические фрагменты и соединяет их со смещением, нарушая непрерывность линий и контуров. Неподвижные здания приобретают волнообразные очертания и будто приходят в движение [7]. Отдельные части сооружений остаются узнаваемыми, хотя их первоначальное расположение изменено.
Поль Бюри: Le Carrousel du Louvre, 1963 / Tour Eiffel, 1963 / Tour Eiffel, 1964












