Конец 1920-х и 1930-е — время форсированной индустриализации, коллективизации и становления тотального государства, которое стремилось воспитать нового человека. Игрушка в этой логике воспринималась не как частная семейная вещь, а как инструмент социализации: через сюжет, образ и правила игры ребенок должен был усваивать нормы коллективизма, дисциплины и «правильные» представления о труде и стране. Появились институциональные механизмы контроля: Всесоюзный институт игрушки (1932) и Комитет по игрушке, допускавший к выпуску одни позиции и запрещавший другие (например, копилки как символ неправильного индивидуального накопления). [2]
Детские игрушки 30-х годов (1)
Это влияние хорошо просматривается в разрезе настольных игр: «Революция», «Электрификация», «Дадим сырье заводам». Они знакомили ребенка не со сказочными мирами, а с хозяйственными и политическими задачами государства.
Настольная игра «Круговые перегонки», 1930-е (3)
Настольная игра «Электрификация», 1928 г. (2) Настольная игра «Дадим сырье заводам», 1930-е (2)
Настольная игра «Революция», 1925 г. Настольная игра «Да здравствует мировая революция», 1925 г.
Набор фокусных аппаратов «Долой чудеса», 1931 г. (2). Это игра отлично демонстрирует идею о том, что никакого места выдумкам не должно быть и возвращает ребенка в реальным мир, где он должен быть ответственным серьезным членом общества.
Ближе к войне акцент все заметнее смещался на детально проработанные модели танков, самолетов и игрушечное оружие, а так же настольные игры военной тематики, такие как «Бой танков», «Бой», «Современный бой». Так, через военно-патриотические игры государство готовило будущих защитников, а каждое крупное событие, будь то полярные экспедиции или индустриальные стройки, немедленно порождало новую серию фигурок и елочных украшений. При этом целевая аудитория оставалась узкой: играть полагалось маленьким детям, тогда как школьнику уже предписывалось заниматься полезным делом, и эта установка четко отражалась в самом характере игрушек, сконструированных скорее как учебные пособия по взрослой жизни, чем как приглашение к свободной фантазии.
Настольная игра «Бой танков», 1929 г. (3) Настольная игра «Современный бой», 1933 г. (3) Настольная игра «Бой», 1938 г. (3) Настольная игра «Морской бой», 1931 г. (3)
Настольная игра «Полярный поход ледоколов Красин и Малыгин», 1928 г. (3) Настольная игра «Путешествие на аэроплане по СССР», 1924 г. (3)
С началом Великой Отечественной войны детство в привычном смысле для многих закончилось в одночасье. Подростки уходили на фронт, становились к заводским станкам, помогали в госпиталях, работали на полях, даже в школах находилось место помочь нуждам армии. Само понятие «возраста игры» сжалось до предела.
«Отцы на фронт, дети на заводы», 1941 г. (4) «Заменил отца», 1941 г. (4)
Большинство игрушечных фабрик было переведено на выпуск военной продукции, а немногие уцелевшие цеха делали то немногое, что могли: деревянных солдатиков, простейшие модели техники и оружия из отходов производства. Но здесь важно понимать, что такие игрушки не имели широкого распространения, дети играли с тем, что находили и могли приспособить для игры, в том числе оставленную военную технику, с тем, что осталось от мирного времени и с тем, что могли сделать сами. Например, делали мячи из кусков ткани и перевязывали их веревкой.
Самодельные мячи из ткани, 1940-е (5)
Мальчик на качелях, Украина, Николаевская область, 1944 г. (4) Мальчишки города Сталинграда, Комсомольская улица, 1944 г. (4)
Дети играют на улице, Ленинград, 1942 г. (4) Игрушки воспитанников детского дома № 58, Ленинград, 1942 г. (4)
Те немногие довоенные игрушки, что сохранились в семьях, берегли как настоящую ценность — их передавали от старших к младшим, чинили, латали и сохраняли дальше на всю жизнь как великую ценность, которая помогла пройти самые сложные испытания.
На фото Галина Леонидовна Клайтенберг с целлулоидной куклой Лялькой (6). У Ляльки на голове, шее и туловище навсегда остались «шрамы» от бомбы, взрывная волна которой протащила по полу маленькую девочку и ее куклу в 1942 году в Ленинграде. [3]
Война обнажила парадокс: государство, десятилетие строившее целую индустрию «правильных» игрушек, в считанные месяцы оказалось не в состоянии дать детям даже самую простое, и дети вернулись к тому, с чего начинали их прадеды: к самоделкам из подручных материалов, к игре воображения посреди разрухи.
Таким образом, период молчаливого поколения демонстрирует самую узкую «зону допустимой игры» из всех рассматриваемых в исследовании. В мирное довоенное время свободно играть могли только маленькие дети, а все, что предлагалось ребенку чуть старше, уже несло в себе четкое идеологическое послание и готовило его к конкретным взрослым ролям — рабочего, солдата, колхозницы. Игрушка была не приглашением к фантазии, а уменьшенной моделью того мира, в который ребенку предстояло войти как можно скорее.
Война сжала эту и без того узкую границу еще сильнее: подростки встали к станкам и ушли на фронт, а дети играли тем, что было под рукой. Право на игру в эпоху молчаливого поколения было узким, это делает его важной точкой отсчета для гипотезы о постепенном расширении возрастных границ игры в каждом следующем поколении.
