Глава 2. Город как переживание настоящего
В конце века индустриальное устройство общества продолжает стремительно развиваться, люди проводят всё больше времени за рабочим местом и в общественных пространствах. Становится очевидной надобность эстетизации и украшения не только выдающихся мест и событий, но и повседневности. Растет покупательская способность и спрос на предметы не первой необходимости, производство товаров массового назначения выходит на новый уровень, но вместе с этим повышается и конкуренция рынка.
Горожане получают больше возможностей влиять на политическое устройство, женщины проявляют желание работать и участвовать в жизни общества. Замечая ход прогресса и достигнутый уровень, представители самых разных сфер стремятся к новым открытиям в своих областях, выходу за рамки того, что уже существует. Эти тенденции наблюдаются во всех видах деятельности от политики и производства, до науки и культуры.
Город становится для людей не местом вынужденного пребывания и заточения в обмен на мнимую безопасность, а площадкой для созидания и коллективного движения вперёд, где различные сферы жизни вдохновляют друг друга.
В России художники ещё не отказываются от прошлого, а, наоборот черпают в нём вдохновение: в период модерна расцветает книжная и журнальная графика. Авторы реализуют себя в иллюстрировании сюжетов сказок и поисках «истинной русской души».
Искусство и коммерческое производство сливаются в стиле модерн, представители которого с одинаковой виртуозностью создают и громадные фрески, и обертку для шоколада. Художники верят, что мир ещё не обречен и его можно спасти красотой, которую они привносят обращаясь к органическим мотивам и прекрасным женским образам. Открытием становится искусство Японской гравюры, реализующая идею создания «массовой живописи» с помощью многочисленных отпечатков.
Густав Климт. Дама с муфтой, 1917
Райнер Мария Рильке НА ПОДЪЕЗДЕ
Чем вызван брички поворот лихой? Не видом ли барочных изваяний — тех ангелков, чей спектр воспоминаний украсил колокольчик луговой?
Огромный парк, вобрав в себя возок приезжим дал проехать по аллее, хотя теснил и обступал все злее, и вдруг оставил, словно изнемог.
Вдоль длинного фасада на рысях промчалась бричка, словно бы по знаку стеклянной двери, обнажившей вход.
А после сразу встала. И собаку как ветром выдуло на первый план, вперед, к пролету лестницы, на мрамор плоских плах.
Альфонс Муха. Времена года, 1900
Рамон Касас. Королевский автомобильный клуб Каталонии, 1914 / Альфонс Муха. Детское питание Нестле, 1897
Иван Билибин. «И, дивясь, перед собой видит город он большой…», 1905
Сергей Есенин ГОЙ ТЫ, РУСЬ, МОЯ РОДНАЯ…
Гой ты, Русь, моя родная, Хаты — в ризах образа… Не видать конца и края — Только синь сосет глаза.
Как захожий богомолец, Я смотрю твои поля. А у низеньких околиц Звонно чахнут тополя.
Пахнет яблоком и медом По церквам твой кроткий Спас. И гудит за корогодом На лугах веселый пляс.
Побегу по мятой стежке На приволь зеленых лех, Мне навстречу, как сережки, Прозвенит девичий смех.
Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».
1914 г.
Анри де Тулуз-Лотрек. Сидящая танцовщица в розовом трико, 1890
Поль Верлен ПЬЕРО
Не Пьеро, в траве зеленой, Не Пьеро, в поля влюбленный, Но Пьеро, Пьеро, Пьеро! Он — мальчишка, парень смелый, Без скорлупки плод незрелый, Вот Пьеро, Пьеро, Пьеро!
Ростом он не выше метра, В голове — гулянье ветра, Но в глазах сверкает сталь! Как на месте искра эта У проказника поэта, Что не знает про печаль!
Губы — алые, как рана, Где разврат уселся рано, Зубы — белые зубцы; И лица овал античный, Бледный, тонкий и привычный Созерцать, смеясь, концы…
Тело хило, но не тонко; Голос — как у девы звонкий; Тело мальчика, а смех Головной, как нож тревожит! Существо, что сразу может Опьянить желанья всех!
Милый брат, товарищ старый! Будь чертенком, делай чары И в Париже, и в мечтах, И в стране, нам неизвестной! Низкий, гордый, злобный, честный, Будь душою в наших снах!
Вырастай — на диво миру, Грусть богатую кубируй, Утрояй веселость ты! Искаженья и прикраса, Символ верный и гримаса Нашей новой простоты!
От пластической гиперреалистичности модерна отходят фовисты и обращаются к наивным, почти что детским изображениям городской жизни без каких-либо смысловых нюансов. Художники отказываются создавать «двойное дно» и вкладывать в работы глубинный смысл, их интересует действительность и повседневность в наиболее чистом выражении. Такой жест можно прочитать как отказ признавать неоднозначность и сложность реальной жизни, но для истории искусства это несомненно бунт: мазок краски теперь ценен не за счет вложенных смыслов, дней работы художника или красоты, а сам по себе.
Андре Дерен. Женщина в рубашке, 1906 / Анри Матисс. Нотр-Дам, конец дня, 1902
Поль Верлен ***
На улице, в оправе тесной, Река, возникшая чудесно За пятифутовой стеной! В предместье мирном, ты небыстро, Без шума протекаешь — чистой, Но непрозрачною струей.
Шоссе широко, и, безмолвны, Желты, как мертвый облик, волны Один туман лишь отразят, В тот даже час, когда, вставая, Заря сияет, зажигая Коттеджей черно-желтый ряд.
Марк Шагал. Базар в Витебске, 1917
Константин Бальмонт ВСЕБЕСПРИЮТНОСТЬ
Не вся ли Земля для меня — отчизна моя роковая? Не вся ли Земля — для меня? Я повсюду увижу — из серых туманов рождение красного дня, И повсюду мне Ночь будет тайны шептать, непостижности звезд зажигая. И везде я склонюсь над глубокой водой, И, тоскуя душой, навсегда — молодой, Буду спрашивать, где же мечты молодые Будут счастливы, видя цветы золотые, Без которых всечасно томится душа. О, Земля одинакова всюду, в жестоком нежна, в черноте хороша. Я повсюду найду глубину отражений зеркальных Чьих-то глаз вопрошающих, сказок печальных, В их сияньи немом темноты и огня. Не вся ли Земля — нам отчизна, навек роковая? И Небо, все Небо — для них, для меня, Повсюду нас Ночь обоймет, нам звезды, как слезы, роняя.
Морис де Вламинк. Баржи на Сене, 1906
Растущий интерес к «другому» искусству включает в себя не только произведения Азиатских и Южных художников, но и первобытные изображения. Их фигуративную, динамичную образность в сочетании с глубокими переживаниями от предчувствия трагедий и сюжетами повседневности использовали экспрессионисты. Их персонажи теряют свои очертания и искривляют лица в жутких гримасах, а земля уходит у них из-под ног в буквальном смысле; цвет в их работах всё также ярок и важен, но палитра уже не приятна глазу и нежна, а вызывает головокружение.
Эрнст Людвиг Кирхнер. Потсдамская площадь, 1914
Герман Гессе ЧУЖОЙ ГОРОД
Как странно в городе чужом Брести в ночи сквозь сон и тишь: Он той же грустью заражён В огне луной залитых крыш.
А над фронтонами плывут И плещут облака волной, Так, словно ищет свой приют Дух, бесприютный и больной.
И ты, тоскою сжатый вдруг, Как обручем печальных чар, Котомку выронишь из рук — И зарыдаешь сгоряча.
Эгон Шиле. Летний пейзаж, 1917 / Василий Кандинский. Пейзаж с заводской трубой, 1910
Кете Колльвиц. Карманьола (Танец вокруг гильотины), 1901
Эдвард Мунк. За рулеточным столом в Монте-Карло, 1892
Готфрид Бенн ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ…
Однажды ночью, той, что создана из моросящего дождя с туманом и ядовитой сырости полна, в селеньице почти что безымянном
людских страстей я сцену наблюдал — извечный крест любви и смертной муки, и театральный тот подмост являл, что создал Бог беспомощными руки
горячие, обветренные — те, что удержать хотят нас, но не знают, как им добиться прочности сетей, и наугад их там и здесь латают.
Ах, эта ночь, и холод, и туман, и средь людских установлений сирость, и преступленье их, и боль от ран, ах, Боже мой — о боги! Дрожь и сырость.
Кубисты в стремлении создать новое искусство и раскрыть истину сегодняшнего дня пробуют посмотреть на повседневность под несколькими углами одновременно: в их полотнах предметы отображаются многомерными, а не такими, какими их видит человеческий глаз. Сюжеты их работ фокусируются на повседневном мире и знакомы любому горожанину: вид на улицу из распахнутого окна, натюрморт из газеты и бутылки, бильярдный клуб. Актуальным становится поиск формы, отражающей действительность во всех её шуме и многогранности, а не работа со сложным смысловым содержанием.
Пабло Пикассо. Пейзаж с рекламными щитами, 1912
Хорхе Луис Борхес БУЭНОС-АЙРЕС
Когда-то я искал тебя, отрада, Там, где сходились вечер и равнина, И холодок от кедров и жасмина Дремал в саду за кованой оградой. Ты был в Палермо — родине поверий О днях клинка и карточной колоды И в отсветах пожухлой позолоты На рукояти молотка у двери С кольцом на пальце. След твоей печати Лежал в дворах, спускающихся к югу, В растущей тени, ползавшей по кругу И медленно густевшей на закате. Теперь во мне ты, ставший потайною Моей судьбой — всем, что уйдет со мною.
Хуан Грис. Натюрморт перед открытым окном, 1915 / Сири Деркерт. Балкон, 1916
Федерико Гарсиа Лорка ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ
I Выходят веселые дети из шумной школы, вплетают в апрельский ветер свой смех веселый. Какою свежестью дышит покой душистый! Улица дремлет и слышит смех серебристый.
II Иду по садам вечерним, в цветы одетым, а грусть я свою, наверно, оставил где-то. На кладбище, над черепами забывших время, трепещет земля цветами, взросло их семя. И кипарисы, покрыты пыльцою нежной, вперили пустые орбиты в простор безбрежный, качая своей утомленной главой зеленой.
Апрель, ты несешь нам звезды, вешние воды, зажги золотые гнезда в глазах природы!
1921 г.
Варвара Степанова. Бильярдисты, 1920
Альбер Глез. Женщина с животными, 1914 / Мария Бланшар. Женщина с веером, 1916
Робер Делоне. Окно на город № 3, 1912
Подход к мультиплоскостному изображению реальности продолжают развивать футуристы, их объем разворачивается уже не в плоскости пространства, а во времени. Мир и темп каждодневной жизни ускоряются до предела и именно это чувство хаоса и стремление в будущее выражается в их работах: фигуры смешиваются со средой и уже сложно провести грань, где заканчивается живое и начинается механическое. Грань также размывается между личным и общественным, отражая накаляющуюся социальную обстановку. Футуристы одними из первых прибегают к созданию официального манифеста движения и трансформируют художественный жест в политический.
Наталья Гончарова. Велосипедист, 1913
Владимир Маяковский А ВЫ МОГЛИ БЫ?
Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана. На чешуе жестяной рыбы прочёл я зовы новых губ. А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?
1913 г.
Джакомо Балла. Динамизм собаки на поводке, 1912
Умберто Боччони. Улица входит в дом, 1911 / Казимир Малевич. Дама на остановке трамвая, 1913
Джино Северини. Голубая танцовщица, 1912
Образ города в искусстве преображается вслед за действительностью: от отображения бурной светской жизни совершается переход к поиску прекрасного и примечательного в повседневности, а затем и к стремительному, динамичному движению в будущее (в надежде на то, что оно будет счастливым и справедливым). Реальность всё ещё выступает в роли главного интереса художников, но её отображение всё больше начинает размываться и граничить с абстракцией, что отражает общую нестабильность мира на грани Первой Мировой войны и чувство потери контакта в хаотичном движении.
