Визуальная самопрезентация в ленинградском андеграунде

1. Концепция
2. Георгий Гурьянов: живопись как культ тела
3. Гурьянов на сцене: барабанщик как денди
4. Владислав Мамышев-Монро: человек-перформанс
5. Заключение
6. Библиография и источники

Зачастую ленинградский андерграунд 1980-х напрямую ассоциируется с музыкальной составляющей этой эпохи: появление новых легендарных групп, уникальное звучание и лирика песен. Однако, параллельно с развитием музыкальной индустрии формировались также революционные визуальные высказывания артистов и художников. Во время всеобщей унификации, от внешнего образа вплоть до образа жизни, подобные громкие «заявления» породили целую философскую идею о самовыражении. И дело не только в оформлении обложек музыкальных альбомов, сценических нарядах, но и в выражении через тело и саморепрезентацию в целом. В этом визуальном исследовании к разбору предлагаются несколько творцов, а также их подходы и взгляды на способы визуального протеста и самовыражении через телесность.

Для художников и артистов, участников этого анализа, их собственный визуальный облик являлся неотъемлемой частью, продолжением их творчества. К примеру — Георгий Гурьянов — небезызвестный барабанщик группы «Кино», участник движения «Новые художники». На сцене он всегда выглядел безупречно, а каждый его образ был отточен до мелочей — макияж, серьги, строгие костюмы, тщательно продуманные позы. В то же время, в живописи Гурьянова отчетливо прослеживается его вдохновленность античными фигурами в идеализированных, изящных мужских телах (образы гребцов, атлетов, спортсменов). Его выверенный образ на сцене и эстетическая телесность в работах являются продолжением одной идеи — создание альтернативного понятия красоты и эстетики вопреки установленным канонам единого советского героического образа.

В данном визуальном исследовании к анализу также представлен и другой подход, однако продолжающий основную мысль. Вторым героем работы является Владислав Мамышев-Монро. Его связь с телесностью и саморепрезентацией как нельзя лучше перекликается с его работами-перевоплощениями в разных артистов, политических деятелей, исторических личностей, звезд кино и др. Благодаря таким «маскарадам» Владислав получает прозвище «человек тысячи лиц». В своих творениях Мамышев не столько пытался добиться максимального визуального сходства с пародируемой им личностью, сколько продемонстрировать своё отношение, мысль, высказывание. Только он [Владислав] это делал с помощью грима, выверенных поз, подобранной одежды и аксессуаров и примерял на себя множество разных лиц, в отличие от Георгия Гурьянова, который оттачивал «свой», один образ.

Тем не менее, эти две фигуры объединяет понимание тела в том числе как художественного материала, холста и даже сценой. В отличие от советской официальной культуры, где тело считалось инструментом идеологии — воплощением здорового, сильного и правильно одетого человека как части государственного механизма, однако эти художники вернули ему независимость. Гурьянов сделал тело объектом эстетики, в то время как Мамышев-Монро превратил его в арену для бесконечных игр и трансформаций. Основная гипотеза исследования заключается в том, что ленинградский андеграунд конца 1980-х годов разработал визуальный язык, построенный на перформативности тела, и этот язык был столь же важен, как и музыкальные достижения той эпохи.

В своем творчестве Гурьянов черпает вдохновение из античной иконографии, фокусируясь на образах атлетов, гребцов и моряков. Его идеализированные мужские фигуры являются альтернативой доминирующему в советскую эпоху героическому канону мужских фигур.

Гурьянов берёт и спортивную эстетику, которая тоже характерна для советской эпохи, но переворачивает и её. Вместо коллективного подвига — на передний план Гурьянов выдвигает индивидуальную красоту спортсменов.

Так, например, в «Гребцах» Гурьянов изображает 12 обнаженных мужчин с веслами, а сам художник ведет их как рулевой. Тело предстает как объект чистого восхищения, лишенное всякой идеологической окраски.

Согласно анонимной статье «Georgy Guryanov: I am my own work of art» на портале e-e.eu:

«Создание собственного идеального образа занимало Георгия на протяжении всей его жизни. Ища возвышенных отношений, он понимал, что воплотить завет „возлюби ближнего своего, как самого себя“ не возможно не освободив собственный дух. От этого проистекала его требовательность к себе, друзьям и искусству.»

Мамышев превращает собственное тело в трансформируемую оболочку. Его первый «перформанс» — перевоплощение в Мэрилин Монро (1988, сам он находился еще в армии). Маскарад начинается как игра, но быстро становится его заявкой, методом.

В отличие от Гурьянова с его выверенным образом, Мамышев-Монро демонстрирует множественность идентичности. Тело здесь — пустой холст, который можно переписывать, трансформировать, придавать форму.

Таким образом, в ленинградском андеграунде тело становится самостоятельным художественным высказыванием. Гурьянов и Мамышев-Монро предлагают два подхода: идеализированную телесность и ироничную трансформацию. Однако, этих двух творцов, хоть и с совершенно разными подходами и методами объединяет отказ от серой унификации советской эпохи. Визуальный язык как Гурьянова, так и Мамышева-Монро — это самостоятельное искусство, а не дополнение к другим формам.