Роль красного цвета в работах Эрика Булатова

1. Введение
2. Цвет как отдельная плоскость
3. Красный в языковой системе Булатова
4. Нарратив цвета и временные промежутки
5. Вывод

Эрик Булатов — художник концептуалист, работы которого заставляют зрителя не только получать эстетическое удовольствие, но и размышлять, искать скрытый смысл в его высказываниях, спрятанных в холсте.

Эрик Булатов — художник концептуалист, работы которого заставляют зрителя не только получать эстетическое удовольствие, но и размышлять, искать скрытый смысл в его высказываниях, спрятанных в холсте. В отличие от классического концептуализма, где идея часто доминирует над визуальностью, Булатов сохраняет живописную мощь — особенно в том, как он обращается с красным цветом. Красный у него становится одновременно и материальной краской, и абстрактной идеей, и социальным знаком, что и порождает ту самую многослойность, требующую разгадки. С первого взгляда его творчество воспринимается как соц-арт за счет советских символик и лозунгов. Однако, как пишет Дарья Сорокина в статье «Эрик Булатов: человек эпохи возрождения», художник не высмеивает и наоборот не восхваляет советскую идеологию, а исследует ее как среду. [2]

Красный цвет является неотъемлемой атрибутикой советской идеологии: Эрик Булатов отображал красный как отдельную плоскость в пространстве, использовал его в языковой системе своих картин, а нарратив менялся в зависимости от временного промежутка. Я исследую, какое истинное предназначение было у красного цвета в работах Эрика Булатова и какой нарратив он нёс. При этом важно учитывать, что красный цвет в его живописи не может быть сведен только к декоративной функции или к прямой политической отсылке. Он постоянно находится между визуальным впечатлением и смысловым напряжением, из-за чего зритель вынужден воспринимать его не как фон, а как активный элемент художественного высказывания.

Я отбирала материал для исследования по принципу предназначения красного в плоскости картины: где он работает как отдельное «измерение» и является смысловой преградой перед зрителем, и где он работает как элемент языковой системы и гиперболизирует визуализированное на холсте слово. В первую группу вошли работы с доминантой горизонтальной или вертикальной красной плоскости. Отдельное внимание я уделила пограничным случаям, где красное слово одновременно является и плоскостью, и преградой, — именно в них, на мой взгляд, раскрывается уникальная оптика Булатова.

В первой содержательное главе исследования я рассматриваю красный как отдельную плоскость, анализирую фундаментальное свойство красного — его способность быть физической преградой в пространстве картины. Далее, во второй главе, я рассматриваю, как от чистой геометрии красный встречается со словом (лозунги, таблички, надписи) и начинает работать как знак власти и идеологемы. В последней содержательной главе «Нарратив цвета и временные промежутки» я анализирую, как значение красного менялось от советского периода к позднему творчеству, превращаясь из материальной стены в мембрану или иллюзию.

В работах Эрика Булатова красный цвет ограничивает пространство и является идеологической преградой. Он перекрывает горизонт красным цветом, тем самым подчеркивая строгость и ограниченность советской идеологии.

Оставаясь отдельной плоскостью, красный цвет тесно связан с советскими атрибутами: например, на картине «Брежнев. Советский космос» флаги республик СССР благодаря красному цвету сливаются в единую материю, символизируя идеологическое единство.

В картине «Перестройка» 1989 года Булатов вообще размывает понятия «мира всего» и советской идеологии: во многих его картинах лозунги описаны красным цветом, а окружение и фон сохраняют визуальную лёгкость за счет более нейтральных цветов, но в «Перестройке» буквы — белые, а окружение, даже небо — окрашено красным. Так Булатов показывает масштаб власти советских республик.

В картине «Русский ХХ век II» римская цифра 20 перекрывает достаточно типичный для России пейзаж: церковь, река, маленькая деревушка. Однако Булатов не просто помещает знак XX века на патриархальный вид, а превращает его в центрального антагониста композиции. Река на первом плане написана красным цветом — она будто бы «берет в кольцо» территорию городка и впадает в вертикальный резервуар, на фоне которого и выстроены римские цифры.

В цикле картин «Русский ХХ век» (1990-1992) красный цвет меняет свою функцию по сравнению с советскими работами 1970-х годов. «Эрик Булатов сталкивает в пространстве одной картины крайние противоположности: безмятежность и тревогу, полную свободу и тюремную решетку, реалистическую живопись и советский плакат.» — пишет Сергей Багулин в статье «Обзор выставки: Эрик Булатов в 5 картинах».

В основном красный перестаёт быть символом власти в работах Эрика Булатова только в постсоветский период и когда художник мигрировал из СССР. Однако картина «Лыжник», написанная в 70-е годы, демонстрирует совсем другое применение цвета, хотя написана при советской власти. В ней красная сетка, наложенная на рисунок лыжника в зимнем лесу, отображает метафизическую грань между «сегодня» и «завтра».

Языковая система Булатова — политические лозунги, высказывания, доведенные до абсурда и раскрывающиеся благодаря своему окружению и цвету.

Этот принцип особенно наглядно работает в картине «Слава КПСС», где столкновение красного и голубого цветов создает смысловой конфликт между ограничением и свободой. В отличие от голубого цвета, символизирующего свободу и отображающего глубину пространства, красный цвет в картине «Слава КПСС» наоборот ограничивает пространство, в то время как голубой фон не имеет границ.

Красный цвет в картине «Опасно» (1972–1973) выполняет роль агрессивного предупреждения и одновременно самостоятельного «персонажа», который вторгается в идиллический пейзаж. Сам Булатов определял красный цвет как «агрессивный», движущийся на зрителя и являющийся «образом агрессии, запрещающей власти».

Картина «Вход — Входа нет» (1974–1975) занимает особое место в творчестве Булатова. Этот холст размером 180×180 см, хранящийся сегодня в Центре Жоржа Помпиду в Париже, считается программным произведением художника. В нем красный цвет получает максимально четкую функцию: он обозначает предел, одновременно утверждая свою власть и демонстрируя ее границы.

Посли миграции художника из СССР и распада Союзов, его темы сменились на более универсальные, придавая красному более метафизическое значение, нежели политическое.

Картина «Земля-Небо» (1994) относится к периоду, когда художник уже эмигрировал из СССР, и его творчество уже перешло от прямой конфронтации с идеологией к более экзистенциальным темам. В этой картине красный обозначает тонкую грань между зримым и недосягаемым.

Булатов теперь исследует не столько советскую идеологию как таковую, сколько природу любой границы — будь то граница между своим и чужим, возможным и невозможным, жизнью и искусством. Красный цвет в этом контексте становится инструментом постановки экзистенциальных вопросов: где проходит черта, за которой начинается свобода, и существует ли эта черта вообще?

Проведенное визуальное исследование подтвердило, что красный цвет у Булатова — не колористическое решение, а самостоятельный агент, чья роль эволюционирует от материальной преграды к экзистенциальной мембране. Работая то как плоскость, то как слово, то как историческая сила, красный неизменно фиксирует напряжение между человеком и властью, свободой и запретом, сегодняшним днем и будущим. Именно эта способность менять нарратив, оставаясь при этом узнаваемым и физически ощутимым, делает красный цвет ключом к пониманию всего творчества художника.