Размытие границ традиционной войны

Согласно многим мыслителям устройство войны представляет собой неоднозначную систему и структуру. Война регулируется людьми сверху, которые быстро теряют контроль, поэтому теория справедливой войны согласно Фоушину и Апресяну, которые предлагают три условия, где это явление сможет хоть как-то существовать в сфере этичности. Во-первых, война должна вестись между суверенными государствами, во-вторых, есть четкое разделение на комбатантов и не комбатантов, в третьих, цели войны ограничены политической волей. Я также рассмотрю «Партизанскую войну» Шмитта, Че Гевара, ван Кревельда и технологию дистанционного управления, то есть теорию дрона, которая разрушает все эти три условия. У войны есть множество моральных ограничений в теории справедливой войны, которые нуждаются в пересмотре, так как на практике классическая модель сталкивается с двумя проблемами: партизанская война стирает грань между гражданскими и военными, а устройство дрона размывает моральную ответственность за убийство. Рассмотрим трактат Клаузевица «О войне», где он утверждает, что война это не нечто самостоятельное, так как она всегда подчиняется политической цели: «Война есть продолжение политики иными средствами». Соответственно, война рациональна и органична, поэтому государства не воюют до полного уничтожения друг друга, конечная цель не является истреблением, а скорее присвоением тех или иных территорий. У Клаузевица говорится о том, что само правительство определяет цель, армия является инструментом, а народ это лишь эмоциональный фон. Война это как политический разговор и угроза или показ сил (оружий, армий, технологий), но без слов, а сплошная кровь и трупы. Война должна рассматриваться с точки зрения морали и этики, поскольку она является действием, а точнее актом, созданным и начатом определенными лицами. Они могут преследовать совершенно разные замыслы, идеи и методы, каждая сторона обороняется, но не каждая нападает. Автор описывает войну не как хаос и бойню, а как управляемый процесс. Шмитт не отвергает Клаузевица, но говорит, что есть понятие различия друга и врага. Война это и инструмент и возможность, которая всегда публична и политична. Враг определяется государством, противник не является личным врагом.

Если брать Коппитерса, Фоушина и Апресяна, то они в своих работах по нравственным ограничениям войны систематизируют две группы: Jus ad bellum, то есть право на войну, где есть справедливая причина, законная власть и оправданные цели. И Jus in bello, что значит право в войне, то есть дискриминация, запрет на насилие не комбатантов и пропорциональное разделение средств. Эта система предполагает мир суверенных государств с равными армиями. Защита не комбатантов возможна только тогда, когда их можно четко отличить от военных, а субъектами ответственности являются государства. Более того, война должна вестись до определенной поставленной цели, а не до полного уничтожения врага. Эта модель работает, где есть государства, армии и четкое разделение на военных и гражданских. Все три автора и Клаузевиц, и Шмитт, и теоретики справедливой войны имеют общую мысль: войну можно и нужно ограничивать. Да, это правда, но не всегда же эти условия соблюдаются, а точнее почти никогда.

В «Теории партизана» Шмитт показывает, как появление партизана разрушает классическое разделение на комбатантов и не комбатантов, а также на войну и мир. У Шмитта выделяется четыре признака партизана: иррегулярность, интенсивная политическая вовлеченность, мобильность и теллурический характер, то есть связь с родной землей, которую он защищает. Также автор упоминает различие между реальным врагом и абсолютным врагом. Реальный враг это конкретный нападающий и захватчик, с которым можно заключить мир, а абсолютный враг это зло во плоти так сказать, противник, которого нельзя пощадить. Когда партизан превращается из защитника земли в революционера, война становится тотальной, его цель уже не победа, а уничтожение. Это как раз таки и разрушает основу теории справедливой войны, потому что если враг объявлен абсолютным злом, то дискриминация становится бессмысленной, а пропорциональность и вовсе излишней. А любое средство может быть оправдано для борьбы с абсолютным злом. Еще я упомяну практическую работу Че Гевара «Партизанская война», там он рассуждает, что партизан это не просто маргинал, а некий революционер. Он не ждет, пока государство объявит войну, он сам начинает действовать и создает сопротивления в месте, где есть социальное недовольство. Гевара легитимирует партизанскую войну целью освобождения, то есть борьбой против империализма и социальной несправедливости. С точки зрения морали это серьезная проблема, ведь классическая теория справедливой войны требует законной власти, соответственно легитимного государства для объявления войны. Автор утверждает, что партизан сам создает легитимность как раз таки через борьбу, что означает, что критерий или условие законной власти теряет смысл, а критерий справедливой причины становится растяжимым.

Нидерландский историк и теоретик Ван Кревельд в «Трансформации войны» доказывает, что идеи Клаузевица больше не работают. Кревельд вводит различие: армии ножей это легковооруженные против армий танков это уже тяжелые, регулярные и государственные. В таких условиях классическое разделение на комбатантов и не комбатантов становится невозможным. Как раз таки тут партизан не носит униформу, он прячется среди гражданского населения, и это сознательная стратегия. Поэтому это создает моральную западню для армий, которые пытались соблюдать дискриминацию. Если враг прячется среди гражданских, то либо ты не можешь воевать, либо ты вынужден нарушать принцип дискриминации. Ван Кревельд показывает, что классическая теория справедливой войны просто не рассчитана и не применима на такой тип конфликта. Поэтому Шмитт, Че Гевара и Ван Кревельд с разных сторон доказывают, что партизанская война разрушает государственные рамки войны. Когда государства перестают быть единственными инициаторами и участниками, когда границы между военными и гражданскими стираются, а враг объявляется абсолютным злом, тогда классические моральные ограничения перестают работать.

Далее важно упомянуть «Теорию дрона». Эта работа рассказывает о феномене дистанционного управления боевыми действиями. Оператор дрона находится за тысячи километров от поля боя, например в Неваде или Техасе, управляя убийством в Йемене или из Сомали. Получается, что атакующий не рискует жизнью, а жертва этого риска лишена. Это неравенство нарушает одно из ключевых моральных оснований войны: идею о том, что война требует взаимного риска. Ведь в классической традиции предполагалось, что воюющие стороны находятся в равном положении перед лицом смерти. А дроны меняют этот устой. Если говорить формально, то дроны даже улучшают дискриминацию, так как у них высокая точность, и соответственно меньше жертв. Но есть другая проблема: порог применения снижается, то есть если убийство становится точным и бескровным для атакующей стороны, то решение о применении силы принимается легче. Это нарушает критерий крайней необходимости, где дроновые удары становятся первым средством, а не последним. Да, и о справедливости тут вообще речи нет, как и пропорциональности. Как можно измерять, если на одной чаше весов жизнь цели, а на другой риск, которого даже нет? Тогда кто вообще несет моральную ответственность за убийство? Удар дрона не похож на классическое сражение, его можно назвать точечным устранением и сражением. Это создает неточности между Jus ad bellum и Jus in bello. Но Шмитт, который писал свои работы о партизанах в 1963 году, никак не мог предвидеть дронов. Он говорил, что партизан разрушает старый порядок, но не предсказал, что государства будут пользоваться технологией, которая сейчас делает войну еще более не равной. Дроны это решение государства на партизанскую угрозу, которое все уменьшает моральность войны.

А Ван Кревельд все же поясняет, что государства теряют монополию на насилие, именно поэтому дроны это попытка вернуть эту монополию, но цена этого равна отказу от принципа равного риска и взаимности. Государство становится абсолютным в технологическом смысле, а его враг это не просто противник, а цель, которую можно и убивать без всякого риска. Сейчас в связи с развитием технологий, дроны создают новую моральную проблему, которую классическая теория справедливой войны не предусматривала. Если партизан размывает границы войны, то дроны размывают ответственность за насилие. Вместе эти два фактора этику как бы делают устаревшей. Таким образом, традиционная модель войны, описанная Клаузевицем и Шмиттом, основывалась на суверенных государствах как те, кто нападал и участвовал. Теория справедливой войны у Коппитерса, Фоушина, Апресяна была создана для этого мира, и в нем она работала. А Партизанская война у Шмитта и Че Гевара и отчасти Ван Кревельда, разрушила этот мир. Так как государства перестали быть единственными, кто воют, теперь разделение на военных и гражданских стало условным, а враг часто становится не конкретным захватчиком, а полным и абсолютным злом. Тем временем дроны как бы все усложнили, ведь убийство без риска создает неравенство, которое классическая этика не может уже рассмотреть. Границы традиционной войны перестают работать в своей прежней форме. Шмитт и Ван Кревельд правы: война стала иной. Но это не означает, что мораль нужно забывать. Это значит, что теория справедливой войны имеет место быть и должна быть переосмыслена и дополнена и подстроена под наше время. Война 21 века требует новой этики, которая не отрицает классические принципы дискриминации, но и учитывает партизанское неравенство и технологическую дистанцию и риски. Возможно, нам нужен новый Jus bellum для нашего современного мира, где государства и партизаны, и народ, и дроны существуют на одном поле боя.