Литературный карнавал: слово и образ в распространении «митьковского мифа»

1. Концепция
2. Книга «Митьки» и рождение мифа
3. Нарративные работы Василия Голубева
4. «Митьковская азбука»: систематизация и саморефлексия движения
5. Заключение

Движение митьков — уникальный культурный и поведенческий феномен, порождённый ленинградской арт-группой «Митьки» в 1980-х годах. В его основу легла повседневная жизнь и модель поведения реальных людей, но окончательно оформился он благодаря литературному произведению.

В 1985 году в самиздате выходит книга художника и писателя Владимира Шинкарёва «Митьки» — «начала лексикона и правила поведения для нового молодежного движения наподобие панков или хиппи» [1]. Это ироничный текст, в основу которого легли наблюдения за повседневной жизнью ближайшего окружения автора, а главным прототипом стал его друг — художник Дмитрий Шагин.

Текст «Митьков», обогащённый графическими иллюстрациями еще одного участника круга Александра Флоренского, становится отправной точкой развития реального движения, формирует образ «митька» и даёт название художественной группе. В итоге, в культурном поле возникает интересное явление: с одной стороны, художественная группа «Митьки», с другой — митьковская «среда» со своим языком, привычками и образом поведения.

Специфика митьковского феномена в том, что книга Шинкарёва создала ситуацию, когда литературный образ оказал воздействие на реальных людей и задал им модель поведения. Так повседневная жизнь дружеской компании перекочевала в своеобразную мифологию, в узнаваемый образ, основанный на братстве, мягкости характера, особом языке и подчеркнуто негероическом типе поведения. Возникнув внутри ленинградского нонконформизма, «Митьки» демонстрировали не только свою художественную эстетику, но и особый способ описания и проживания реальности, в котором слово, изображение и поведение — образ на публике — имели центральное значение.

Гипотеза заключается в том, что популярность и культурная живучесть митьковского мифа объясняются не только социальной биографией или личной харизмой участников группы «Митьки», но и плотным взаимодействием слова и изображения. Текст дал этому движению структуру и язык; изображение обеспечило мгновенную узнаваемость и эмоциональную силу. Именно в этом взаимодействии и формировался тот образ «Митьков», который смог выйти за пределы исходного круга и стать заметной частью культуры своей эпохи.

Принцип рубрикации исследования строится по хронологическому принципу. В первой части анализируется «рождение» движения в книге «Митьки»: как Шинкарёв и Флоренский формируют внешний и внутренний мир персонажей, оформляют их лексику и повседневный быт. Затем рассматривается, как графика Голубева способствует тому, что миф развивается в самостоятельной пластической форме. Далее разбирается «Митьковская азбука», которая систематизирует митьковский язык и образный строй. Представляется, что именно такая последовательность в анализе позволит выяснить, каким образом митьковская среда сначала получает художественную форму, затем становится визуально узнаваемой и, наконец, превращается в систему образов и понятий, удобную для дальнейшего тиражирования.

Библиография исследования состоит из нескольких групп источников. В первую входят первоисточники — тексты и визуальные материалы самих «Митьков», прежде всего одноимённая книга Владимира Шинкарёва и коллективный труд «Митьки-газета». Вторую группу составляют интервью, статьи, рецензии, посвящённые «Митькам» и ленинградскому нонконформизму, позволяющие проследить историю движения, способы его интерпретации и культурный контекст.

Центральные фигуры книги Владимира Шинкарёва «Митьки» — Митя Шагин и круг его друзей, «митьков». Во многом образ главного героя списан с художника Дмитрия Шагина, но при этом не сводится к нему одному: он собирателен, в нём смешаны и доведены до гротеска черты многих участников круга.

В тексте митёк описывается как легкомысленный, вечно подвыпивший, одетый «как попало», любящий посидеть и поговорить «ни о чём», подолгу и многословно жалующийся на жизнь и никому по‑настоящему не желающий зла. В этом образе намеренно соединяются черты «простака» и «мудреца»: митёк может говорить глупости и в то же время формулировать неожиданно философские, хоть и не лишённые юмора, мысли о дружбе, совести, одиночестве, смерти.

Особое значение в книге имеет речь митька. Шинкарёв тщательно продумывает лексикон: вводит «любимые» междометия, уменьшительные формы, оригинальные обращения друг к другу, странную цитат из фильмов, тюремного жаргона, советских лозунгов и частушек. Этот язык как будто всегда «не на месте», смещён относительно норм литературной речи, и именно благодаря этому запоминается. Фразы митьков легко расходятся на цитаты, становятся репликами, которые можно произнести в любой ситуации. В книге многократно описываются типовые сцены: телефонные разговоры, совместные посиделки, курьёзные случаи — всё это создаёт набор сюжетов и демонстрирует шаблоны поведения «типового митька».

Словесный образ митька в устойчивый визуальный превращают рисунки Александра Флоренского. Флоренский, сам участник круга, хорошо знает прототипы героев и сохраняет узнаваемость образа, но не стремится к точному портретному сходству. Его персонажи — обобщённые и слегка карикатурные, в определённый момент напоминающие персонажей народной картинки, современного лубка.

Линия у Флоренского уверенная, немного жёсткая, без излишних украшательств; композиции ясны и легко читаются, пространство упрощено. Зато много внимания уделено характерным позам, жестам, предметам одежды. Вот митёк в ватнике, вот он сидит, вытянув ноги, а тут распахивает руки в широком, почти театральном жесте. Именно эти детали делают образ моментально узнаваемым.

Читатель, даже бегло перелистывая издание, получает набор устойчивых образов: митёк в котельной на работе, митёк встречается с «братушкой», митёк в компании. Можно сказать, что Флоренский выполняет работу по «упаковке» словесного мифа в компактные, легко считываемые образы. После появления этих иллюстраций митька уже трудно представить себе иначе, чем он изображён на его иллюстрациях.

Книга «Митьки» Владимира Шинкарёва с рисунками Александра Флоренского — один из первых опытов внутри движения, где слово и изображение работают абсолютно синхронно. Важно увидеть, как организована связка текста и рисунка на уровне книги в целом. Рисунок следует за текстом, подчёркивает ключевой момент сцены, как бы «остановив кадр» на самой выразительной детали.

С одной стороны, читатель воспринимает книгу как текст, с другой — постоянно перехватывает взглядом рисунки и усваивает повествование как набор образов и ситуаций. Именно эта двойственность делает митьковский мир особенно устойчивым. Можно не помнить сюжет, но помнить, «как выглядит митёк». Или можно забыть точные формулировки, но легко воспроизвести интонацию и жест митька.

Для части участников, а более всего для Дмитрия Шагина, это становится игрой. Они принимают на себя маски персонажей, используют книжные реплики, воспроизводят описанные в тексте мимику и жесты. Со временем эта игра становится одним из способов самоидентификации.

Василий Голубев — одна из ключевых фигур митьковского круга, отвечающая за развитие заложенного Шинкарёвым юмористического тона мифа. Если Шинкарёв задаёт основы «мира митьков» в прозе, Флоренский закрепляет его в книжной графике, то Голубев обогащает его сюжетами, делает нарративным и легко пересказываемым в картинках.

Работы Василия Голубева часто характеризуют как «визуальные новеллы». Политические, исторические сюжеты и бытовые сцены у него одинаково легко превращаются в повествовательные изображения с характерным юмористическим акцентом.

Для Голубева характерен визуальный язык, сближающий его работы с лубком и плакатом: ясная композиция, легко считываемый сюжет, подпись или название, которым отведена такая же важная роль, как и самому изображению.

Многие митьковские работы Голубева построены как визуальный анекдот: уже сами названия вроде «Митьки отправляют Брежнева в Афганистан» или «Митьки отбирают пистолет у Маяковского» создают комический эффект. Неамбициозные, «никого не желающие победить» митьки внезапно оказываются действующими лицами в крупных исторических сюжетах. Они нелепо и наивно-добродушно вмешиваются в ход событий в надежде исправить ход событий.

Как уже отмечалось выше, важную роль играют подписи и названия. Даже если сюжет уже понятен из изображения, текст задаёт нужный угол зрения, иногда подсказывает шутку, иногда доводит до абсурда. Эта связка «изображение-комментарий» продолжает митьковскую «книжную традицию»: слово и образ активно работают друг на друга.

Одним из важнейших событий для «Митьков» в конце 1980‑х годов стала публикация о них в журнале «Юность», сопровождавшаяся иллюстрациями Василия Голубева. На тот момент «Юность» оставалась одним из самых популярных журналов Советского Союза. Для движения, чья жизнь до этого протекала в основном внутри ленинградского андеграунда, выход на страницы такого журнала означал качественно новый уровень узнаваемости.

Голубевские рисунки в журнале выполняли роль «визуального переводчика» митьковской мифологии для читателя, который никогда не читал Шинкарёва в самиздате. Для многих эта публикация стала первой встречей с митьковским образом. Голубевские «Митьки отдают свои уши Ван-Гогу», «Митьки отнимают пистолет у Маяковского» и другие подобные сюжеты выглядели как фантазия о том, что «маленькие люди» могут, пусть только в воображении художника, вмешаться в «большую» историю.

В контексте митьковского движения работы Голубева можно рассматривать как развитие «печатного фольклора». Если в иллюстрациях Флоренского сохраняется условное портретное сходство с реальными прототипами героев, то у Голубева оно полностью исчезает. Его митьки — это забавные небритые люди в тельняшках и ватниках, похожие друг на друга, как братья.

Линогравюры и графика Голубева выводят митьковский миф наружу, в пространство массового зрителя и читателя, где от него остаётся наиболее яркое, анекдотическое и легко пересказываемое. В дальнейшем именно эта «наружная» линия — лубок, анекдотичность, плакатная ясность — окажется особенно востребованной в «Митьки‑газете» и других издательских инициативах движения.

Проект «Митьковская азбука» появился в 1990 году как часть более крупного замысла — своеобразной энциклопедии о митьках, заказанной самим «Митькам» киностудией «Троицкий Мост». Эта книга должна была включать самые разные разделы — от «генеалогии» митьков до тем литературы, кино и путешествий. Основой для проекта стал уже накопившийся к тому времени митьковский глоссарий. Комментарии-описания к буквам делал Владимир Шинкарёв, а изобразительный материал было решено распределить между разными участниками круга, так что азбука с самого начала строилась как коллективное произведение.

В изначально задуманном варианте «Азбука» так и не вышла, и в 1992–1993 годах она печаталась в «Митьки‑газете», собственном издании «Митьков». В ней публиковалось по четыре буквы в номере, и в результате свет увидело только около половины алфавита, так как газеты была закрыта из-за развития другого проекта — издательства «Митьки-либрис».

В азбуке соединяются сразу несколько вещей, которые для митьковской среды принципиально важны: внешняя простота, игра, работа с языком и зрительная наглядность.

Азбука традиционно связана с начальным обучением, с первым опытом чтения и письма. Митьки, обращаясь к этому жанру, как бы предлагают «учебник» своего языка и образа жизни, где каждой букве соответствуют митьковские персонажи, ситуации, предметы и выражения. Это компактная, структурированная версия мифа, разложенного по алфавиту.

Кроме популяризаторской функции, «Митьковская азбука» выполняет и функцию рефлексивную, помогает «самопознанию» движения. Собирая свой мир «по алфавиту», «Митьки» фактически задают вопрос: что в нём является главным, достойным того, чтобы быть включённым в «учебник»?

Три выбранных примера ясно показывают, как распространялся митьковский миф. Книга «Митьки» задаёт исходную формулу движения: Шинкарёв формирует словесный каркас мифа — типажи, интонации, правила поведения, внутренний лексикон, — а Флоренский сразу придаёт этому миру запоминающийся облик. Именно здесь митёк появляется как культурный персонаж, которого можно процитировать и воспроизвести. У Голубева митьковский мир выходит в пространство самостоятельного изображения, становится более нарративным и зрелищным. Его работы строятся как «визуальные новеллы», где сюжет считывается мгновенно, а короткая фраза или название работает вместе с картинкой. «Митьковская азбука» делает следующий шаг: она раскладывает этот мир по элементам. Каждая буква превращается в словесно‑изобразительную единицу, где понятие, комментарий и рисунок работают вместе.

Во всех трёх случаях слово и изображение действуют в тесной сцепке. Слово задаёт мифу структуру, сюжет и интонацию; изображение обеспечивает мгновенную узнаваемость и эмоциональный эффект. Именно поэтому митьковский миф оказался таким «живучим», легко распространяемым и привлекательным для широкой аудитории.