Этика как механизм власти с изъятым субъектом в эпоху платформенного капитализма

Современный капитализм меняет не только производство и потребление, но и саму этическую среду труда. Человеку всё чаще предлагают свободу, автономию, развитие и предпринимательскую субъектность. Но вместе с этой свободой вниз, к работнику или пользователю платформы, уходят риски, расходы на адаптацию, репутационные потери и ответственность. При этом право менять правила игры остаётся наверху. Поэтому дело не только в символическом потреблении, где покупают уже не столько товар, сколько символ или статус (Бодрийяр, 1970). Меняется сама экономическая и социальная система, потому что экономика никогда не существует отдельно от этики и модели совместной жизни. В этой статье я показываю, как власть капитала перешла от прямого внешнего принуждения к модели внешней свободы, но именно за счёт этой свободы стала ещё более тотальной: через гибкую этику, перераспределение рисков, глобальные рабочие процессы, управление видимостью и бессубъектную власть (Срничек, 2017; Зубофф, 2019).

Экономика не может быть сведена только к средствам производства (Маркс), технологиям и институтам. Она всегда держится ещё и на этике — на устойчивых представлениях о допустимом, справедливом, обязательном и достойном поведении; в этом смысле рынок всегда встроен в социальные нормы и институты, а не существует как чистая техническая машина распределения (Маркс, 1867; Поланьи, 1944). Неслучайно в СССР было объявлено о необходимости «нового человека». Экономика — это прежде всего организация совместного бытия и распределения благ. Работа экономической системы без устойчивых правил поведения в обществе невозможна. Другой пример того, насколько экономика зависима от этики, — это сложность переноса людей между разными этическими и социальными режимами в экономическую систему западных стран. Культуры, в которых большую важность имеет преданность общине, религиозному или семейному клану, сложнее встраиваются в безличную этику корпоративного или государственного управления.

Ранний капитализм держался на протестантской этике. Это успешно показал Вебер в своём классическом труде «Протестантская этика и дух капитализма». Теология протестантизма предполагает абсолютную волю Бога над человеком, а значит, Богу уже известно, спасётся человек или нет. Соответственно, знаки будущего спасения можно найти уже в текущей жизни. Протестантизм поощряет экономность, скромность, дисциплинированность и упорный труд. В сочетании с идеями свободного рынка успешный предприниматель — это не просто человек, достигший материального успеха, но ещё и отмеченный Богом при жизни, несущий почти сакральный смысл справедливости.

Со своей стороны от фабричного работника требовалось принципиально другое — работник жертвовал значимой частью своей свободы в сравнении с традиционным натуральным хозяйством. Фабричная система требовала от него дисциплины, нормировки времени и зачастую тяжёлого труда; этот переход хорошо описан в исследованиях индустриальной дисциплины труда и дисциплинарных институтов модерна (Томпсон, 1967; Фуко, 1975). Одновременно фабричная занятость предлагала стабильность и несколько более высокий уровень жизни, чем тот, который предлагало натуральное хозяйство. Важным преимуществом фабричного труда была возможность долгосрочно планировать жизнь — полученное образование почти всегда окупалось, требования к профессии были стабильны, а риски неурожая и другие риски натурального труда были нивелированы.

Тут важно заметить, что роли и этика бизнесмена и работника были строго разделены. Предприниматель должен обладать способностями выше среднего и аппетитом к риску — но и потенциальный доход значительно выше. Наёмный работник, напротив, скорее должен быть предсказуемым и дисциплинированным, однако и требования к нему были средними.

Поздний капитализм уже не держится только на протестантской дисциплине труда или на героической фигуре предпринимателя в духе Айн Рэнд. Здесь нужно вспомнить Болтански и Кьяпелло и их «Новый дух капитализма». Они хорошо показали странный поворот: капитализм не просто отбился от критики 60–70-х годов, а во многом забрал её себе.

То, что раньше звучало как протест против индустриальной рутины, начальников, бюрократии, однообразия и отчуждения, постепенно стало языком менеджмента. Автономия, творчество, гибкость, горизонтальные связи, самореализация, отказ от жёсткой иерархии — всё это перестало быть только языком освобождения. Это стало новым требованием к работнику.

Современная система уже не говорит человеку просто: будь дисциплинированным, приходи вовремя, выполняй норму. Она говорит иначе: будь активным, гибким, интересным, включённым, мобильным, готовым к проектам, к изменениям, к постоянной пересборке себя. В этом смысле капитализм присвоил часть антикапиталистической критики и превратил её в новую трудовую этику.

В постмодерне уже возникает смешение ролей. От наёмного работника требуются навыки предпринимательства — умение вести переговоры, самопрезентация, инновационность, требование брать на себя риск и гипермотивация. При этом двойная мораль и разделение ролей остаётся — работник должен быть преданным делу и компании и быть увлечён работой, тогда как для компании это безличный человеческий ресурс, прежде всего приносящий прибыль и прежде всего удовлетворяющий требованию быстрой взаимозаменяемости.

У Болтански и Кьяпелло эта логика связана с переходом к сетевому и проектному миру: ценность человека всё меньше определяется устойчивой должностью или профессией и всё больше — способностью подключаться к проектам, поддерживать связи, быстро перестраиваться, быть полезным здесь и сейчас [3]. Но в этой свободе есть очевидная асимметрия. Работник обязан быть гибким, но не он определяет правила этой гибкости. Ему предлагают свободу движения внутри системы, но сама система остаётся не в его руках.

В индустриальном капитализме основателем часто выступал изобретатель и инженер, предлагающий инновации. Успех зачастую определялся потребительскими преимуществами продукта. Крупный бизнес самостоятельно тестировал маркетинговые идеи — оплачивал разработку, первые образцы, оценивал реакцию рынка и потребителей.

Современный постиндустриальный капитализм работает внешне похоже, но суть другая. Ключевым фактором всё чаще становится не только оптимизация производства или техническая инновация, но и доступ к каналам продаж, данным, инфраструктуре масштабирования и вниманию. Внешне индустрия стартапов сохраняет фигуру предпринимателя, который предлагает рынку новый продукт. Однако сама стартап-методология обычно описывает ранний проект не как уменьшенную версию большой компании, а как поиск повторяемой и масштабируемой бизнес-модели через гипотезы, тесты, итерации и неудачи [12; 13]. Поэтому индустрия предполагает множество неудачных попыток: статистика выживаемости новых предприятий также показывает, что значительная часть новых бизнесов прекращает существование в первые годы. [14] Риск проверки гипотезы ложится прежде всего на основателей и раннюю команду, а венчурный капитал подключается там, где возникает возможность масштабирования, оценивая проект через неопределённость, асимметрию информации и будущий потенциал роста. [15] Если успех к основателю всё же приходит, ему часто не хватает собственных средств для быстрого выхода на рынок; тогда ранние доли продаются ещё до доказанной будущей стоимости проекта, то есть в ситуации сильной неопределённости и переговорной асимметрии. Конечно, это не значит, что создатели стартапов всегда в проигрыше. Важнее другое: индустрия использует такие характерные для постмодерна инструменты, как процесс вместо прямого контроля, универсализацию правил инвестирования и использование старых понятий предпринимательской свободы для новых режимов распределения риска.

В обществе постмодерна массовая культура играет ключевую роль. То, что в современности потребители покупают не товар, а социальный статус, символ, отсылку было уже подробно описано классиками, например Бодрийяр, «Общество потребления». Но также медиа готовят и нужный тип работника под нужды рынка труда.

Например, в конце 80-х годов был популярен образ «street girl/boy», который воплощался в музыкальных и кинообразах. Показательна и смена культурных масок вокруг IT и около-IT-среды. Эта схема, конечно, не является строгой периодизацией, но она показывает, как рынок труда переупаковывает желательные качества работника. Романтизированный хакер/киберпанк опирался на этику доступа, децентрализации и игры с системой. [16; 17] Затем на первый план вышел предприниматель и young urban professional эпохи dot-com и финансовизированного успеха; позднее его всё чаще сменял образ городского креативного работника — «хипстера», участника creative class, для которого стиль, сеть контактов, вкус и проектная идентичность становятся частью трудового капитала. [18; 19; 20]

Актуальные требования рынка труда меняют и требования к этике и ценностям. Если индустриальная культура ещё могла отделять труд от досуга, работу от частной жизни, профессию от идентичности, то постмодернистская культура всё чаще соединяет их. Работник должен не просто выполнять функцию, а быть определённым типом субъекта: креативным, гибким, увлечённым, особенным, постоянно включённым в работу и готовым превращать собственную личность в часть производственного процесса.

Прямое принуждение в современной системе труда не исчезает, а меняет форму. Работником управляет уже не только начальник и не только классическая производственная иерархия, а протокол: KPI, рейтинг, алгоритм распределения заказов, платформа, бренд, лицензия, корпоративная процедура. Власть становится не персональной, а системной. Она действует через правила допуска, оценки, видимости и взаимозаменяемости; в этом смысле она близка к тому, что Делёз называл обществами контроля, а Зубофф — инфраструктурой поведенческого извлечения и машинного наблюдения. [2; 7]

В традиционном капитализме наёмный работник занимал относительно устойчивое место в иерархии: у него была должность, роль, ставка, начальник, предприятие и хотя бы минимально определённые социальные обязательства со стороны работодателя. В постмодернистской модели это место размывается.

Здесь возникает характерный симулякр предпринимательства. Работник несёт риски как предприниматель, но остаётся ограничен как наёмный работник. Он сам оплачивает обучение, адаптацию, продвижение, оборудование, время простоя, репутационные потери и периоды спада. Однако его доход сверху ограничен логикой выживания: он редко достигает уровня, при котором работник сам может выйти из зависимости и использовать чужой наёмный труд. Если предприниматель в классическом капитализме принимает риск ради возможности прибыли, то современный работник принимает риск ради сохранения доступа к системе.

Отсюда уже естественно перейти к тому, что Гай Стэндинг назвал прекариатом [4]. Это не просто бедные работники и не просто фрилансеры. Это люди, у которых исчезает устойчивая жизненная и профессиональная траектория. Они всё время должны подтверждать свою пригодность: учиться, искать следующий контракт, продавать себя, следить за репутацией, быть готовыми к периоду без дохода, к смене правил, к выпадению из системы.

Прекарий живёт не столько внутри профессии, сколько внутри постоянного экзамена на доступ к труду. Если классический работник продавал рабочую силу в обмен на относительную стабильность, то современный работник всё чаще продаёт не только труд, но и собственную готовность быть постоянно доступным для новой сборки.

Именно здесь проявляется новая форма власти. Бизнес всё чаще продаёт не столько рабочее место, сколько доступ к протоколу: к бренду, платформе, маркетплейсу, франшизе, алгоритму заказов, системе рейтингов или корпоративной инфраструктуре. Риски остаются внизу — у курьера, фрилансера, продавца на маркетплейсах, франчайзи, автора контента, разработчика приложения, удалённого работника. А верхний уровень системы снимает прибыль с самой организации соревнования. Он не участвует в каждом конкретном риске, но контролирует правила игры, видимость участников и возможность исключения из системы; это соответствует исследованиям платформенного труда и gig economy, где автономия работника часто сочетается с алгоритмической зависимостью от посредника. [5; 21; 22]

В цифровой экономике эта логика становится ещё жёстче. Здесь важен Срничек и его идея платформенного капитализма. Платформа — это не просто удобный посредник между продавцом и покупателем, автором и аудиторией, работником и заказчиком. Она владеет самой средой, в которой они встречаются. А значит, владеет правилами доступа, рейтингом, видимостью, алгоритмом распределения заказов, возможностью блокировки и обнуления накопленной репутации.

Платформенный капитализм активно использует постмодернистскую игру с символами для управления этикой. Хороший, хотя и спорный пример — OnlyFans. Платформа сама закрепляет язык creator/fan: поставщики контента выступают как creators, подписчики — как fans, а монетизация строится на подписках, чаевых и pay-per-view при удержании платформой своей доли. [23; 24] Поэтому здесь происходит не просто коммерциализация сексуальности, а её включение в словарь creator economy. В исследовательской литературе OnlyFans описывается именно как точка пересечения профессионального производства контента, платформенного труда и онлайн-секс-работы. [25] Вместо языка клиента и сексуальной услуги — язык фаната, креатора, контента и самовыражения; вместо владельца инфраструктуры, извлекающего прибыль из зависимости от внимания и подписок, — нейтральная платформа для авторов.

В этом переименовании проявляется власть постмодерна. Она учреждает локальную мораль через смену языка. Моральные, психологические и социальные последствия остаются на пользователях: на тех, кто продаёт свою интимность, на тех, кто потребляет этот контент, на тех, кто оказывается зависим от платформы, внимания, денег, желания и цифровой видимости. Но прибыль и контроль остаются у владельцев сети. Ответственность размывается, потому что формально все свободны: одни свободно создают контент, другие свободно платят, платформа только предоставляет техническую возможность. При этом зависимость от инфраструктуры проявляется не только в языке. В 2021 году OnlyFans сначала объявила о запрете sexually explicit content, ссылаясь на требования банковских и платёжных партнёров, а затем отменила это решение после реакции creators and users. [26; 27] Этот эпизод показывает, что формальная свобода автора держится на чужих правилах допуска, платежей и видимости. Именно эта «нейтральная возможность» и является формой власти.

Особенно ясно это видно в цифровых и платформенных средах. В реальном рынке предприниматель терпит поражение в результате конкуренции: он проигрывает, если его товар, цена или организация оказываются неэффективными. Но в платформенной среде появляется другой тип зависимости. Владелец платформы обладает почти суверенным правом доступа: он может изменить алгоритм, заблокировать аккаунт, скрыть выдачу, отменить монетизацию, закрыть приложение, удалить магазин или обнулить накопленную репутацию. Вложенные усилия при этом могут быть аннулированы не рынком, а решением владельца среды. Поэтому современная модель труда выглядит как предпринимательская только внешне. Она имитирует свободу конкуренции, инициативу и самоуправление, но сохраняет асимметрию власти. Субъекту предлагают быть предпринимателем без собственности, инвестором без контроля, участником рынка без права определять правила рынка. В этом и состоит постмодернистская форма капиталистической власти: она не просто эксплуатирует труд, а организует среду, в которой сам работник добровольно принимает на себя риски, необходимые для прибыли системы.

В случае с IT это видно на истории Free Software/Open Source. Изначально движение свободного ПО формулировалось не только как эффективная модель разработки, но как этико-политическая защита свободы пользователя: право запускать, изучать, изменять и распространять программу, а copyleft/GPL должен был препятствовать закрытому присвоению общей работы. [28; 29] Термин open source, напротив, с 1998 года был сознательно предложен как более прагматичный и business-compatible язык, отделённый от политически нагруженного выражения free software. [30; 31] В результате корпорации не уничтожили открытую разработку, а встроили её в собственные цепочки создания стоимости. Свободные программисты остаются участниками commons, но их труд всё чаще становится инфраструктурой для коммерческих продуктов; проблема устойчивости и неоплачиваемой поддержки публичного кода подробно описана Надей Эгбал. [32] Поэтому Open Source здесь важен не как «предательство» изначальной идеи, а как пример того, как антииерархический язык свободы может стать рабочей частью корпоративной экономики.

Болтански и Кьяпелло описывают новый язык легитимации капитализма. Стэндинг — социальную фигуру этого мира, прекария. Срничек — инфраструктуру платформенной власти. Но меня интересует ещё и этическая сторона этого сдвига: как свобода, автономия, креативность и вовлечённость превращаются из обещания освобождения в способ переноса риска вниз.

Именно поэтому постмодернистский капитализм не просто продолжает эксплуатацию труда в старой форме. Он меняет саму этическую рамку труда. Обычный человек больше не просто продаёт рабочую силу. Он должен постоянно доказывать собственную пригодность к системе, инвестировать в себя, управлять собственной репутацией, принимать риски и бороться за доступ к инфраструктуре, которой не владеет. Модернистская система обещала человеку: включись в производство — и получишь больше, чем мог бы получить непосредственным самовоспроизводством. Постмодернистская система всё чаще говорит иначе: включайся в гонку, чтобы не потерять саму возможность выживания внутри системы.

Модерн строится на рациональности и идеях прогресса. В отличие от постмодерна он предлагает хотя бы формально план и цель. Например, в СССР это построение коммунизма или американская мечта в виде собственного дома и большой семьи. Важно то, что жизненный сценарий в модерне ясно прописан и выполнение определённых действий — вроде получения образования или смены места жительства — давало более-менее предсказуемый результат. Современные корпоративные требования всё больше включают софт-скиллы и соответствие корпоративной культуре. Фактически корпоративная культура здесь выступает как локальная этика и мораль, оптимальная для конкретной бизнес-модели; классические исследования организационной культуры как раз показывают, что она задаёт не только видимые правила, но и глубинные ожидания поведения. [33; 34] Прямой надсмотр, личный контакт начальник — подчинённый и прямые должностные инструкции индустриального капитализма уступают в эффективности концепции вовлечённости и непрямого, машинного надзора. Управление персоналом становится более независимым от человеческого фактора и масштабируется на работу глобальной системы.

Корпоративная культура активно использует постмодернистскую игру со знаками и локальное учреждение смысла. Например, лидерами называют сотрудников, которые успешно встраиваются в процесс. Найм и подбор персонала на позицию, не обязательно требующую таланта или уникальных качеств, но редкую на рынке — например, из-за редко востребованного навыка, — называют «вызовом» или «соревнованием»: работник должен гордиться тем, что смог закрыть кадровую дыру. Введение в курс дел называют «обучением» — своего рода бонусом. Выполнение установленных рабочих планов — «амбициями». Корпоративные процессы предельно обезличены и тотальны: они учреждаются даже не отдельной корпорацией, а индустрией целиком, и сама корпорация включена в неё лишь как сочленение общей машины. При этом используется предельно личная и эмоциональная терминология: «токсичность», «вовлечённость», «софт-скиллы». Непосредственного руководителя при этом невозможно уличить в двуличии, потому что властью здесь обладает тотальная и безликая «индустрия». Корпорация внутри может выглядеть как инженерное устройство с процессами, бизнес-машиной, но через систему перекодирования символов работник должен видеть её как что-то предельно личное, с глубокой эмоциональной связью.

В этом смысле корпоративная поддержка diversity важна не как самостоятельная моральная революция и не как доказательство единой прогрессистской программы. Точнее понимать её через различение Нэнси Фрейзер между политикой признания и политикой перераспределения. [35; 36] Современный капитализм способен активно усваивать язык инклюзии, видимости и борьбы с дискриминацией, не затрагивая при этом базовые отношения собственности, занятости и распределения экономических рисков. Более того, такая политика признания хорошо совместима с гибкой занятостью, дерегуляцией и переносом ответственности вниз — на отдельного работника, потребителя или локальное сообщество. На уровне институциональной практики эту проблему также разбирает Сара Ахмед: diversity может становиться языком позитивной самопрезентации организации, не обязательно меняя реальные механизмы власти внутри неё. [37] Поэтому diversity становится не внешней угрозой капитализму, а одной из его рабочих форм: способом производить лояльность, управлять различиями и включать новые группы в уже существующую экономическую структуру, не меняя её основания.

Важно отметить, что постмодернистская власть, или власть со скрытым субъектом власти, также частично является и бессубъектной властью, в том смысле, что она может не иметь конкретного организатора или бенефициара. Технологии платформенного капитализма во многом могли складываться эволюционно, а не как практическое применение теоретиков-постструктуралистов. Платформенный капитализм выигрывает у индустриального капитализма в силу эффективности и также включён в среду, которая уже работает по существующим протоколам и должен подстраиваться под её стандарты. Часто власть не заканчивается главой корпорации, а скорее распределена в сети, которая уже управляется через протоколы, скрытый машинный надзор и гибкую локальную этику, учреждённую через пересборку смыслов.

Эти свойства новой власти делают ее не только эффективной, но и тотальной. Тотальность старой модернисткой власти могла быть обеспечена через авторитаризм, жесткую вертикальную иерархию, дисциплину и прямой надзор. Новая сетевая власть эпохи платформенного капитализма управляет через протоколы, машинный надзор и гибкую этику. Когда субъект власти скрыт и частично растворен в сети, борьба с ним через смену власти становится проблематичной — сама среда становится новой тотальностью и новой властью.

Показательный пример тотальности постмодерного поля — трансформация преступности. Важно сразу оговорить: речь не о том, что организаторы новых преступных сетей читали Лиотара, Делёза или Фуко и сознательно строили «децентрированные» структуры. Скорее наоборот: сама среда, само время, сама господствующая форма организации общества производит такие способы действия, которые затем воспроизводятся в разных сферах — в бизнесе, политике, медиа, войне и даже там, где этика заранее провалена, то есть в преступности.

Наиболее наглядно это видно на примере Японии. Классическая якудза была устроена как преступная версия модерной организации: клан, иерархия, старшие и младшие, ритуалы, символика, территория, имя, репутация. В официальном описании японской полиции традиционные организованные преступные группы характеризуются как структуры, построенные вокруг «босса», рангового порядка, отношений фиктивного родства и внутренней иерархии. [38]

Именно поэтому старая мафия была не только насильственной, но и читаемой. У неё было лицо. У неё был адрес. У неё были лидеры. У неё была репутация, которую можно было потерять. В случае якудза это выражалось особенно явно: татуировки, принадлежность к клану, ритуалы, публично известные названия группировок, узнаваемая символика. Всё это, конечно, не делает якудза «хорошими». Но это показывает, что даже преступность старого типа была включена в порядок традиции, дисциплины и ответственности. Она была преступной, но не бесформенной.

Государство могло бороться с такой преступностью именно потому, что она была субъектом. Её можно было описать, локализовать, лишить каналов существования, ударить по иерархии, финансам, легальным связям и социальной среде. Японская стратегия против bōryokudan во многом и была построена на социальном и экономическом вытеснении: по данным японской полиции, численность членов и ассоциированных членов таких групп достигала 91 000 человек в 1991 году, но к концу 2025 года упала до 17 600 — минимального уровня со времени действия анти-bōryokudan законодательства. [39]

Но исчезновение старой формы не означает исчезновения преступности. На её место приходит другой тип — tokuryū, то есть «анонимные и текучие преступные группы». Это уже не мафия как клан, а преступность как сеть. Не пожизненная принадлежность, а временная сборка под конкретную задачу. Не «семья», а workflow. Не босс за столом, а никнейм в мессенджере. Не ритуал посвящения, а отправка водительских прав, фотографии лица и адреса, после чего человека можно шантажировать и использовать как одноразовый модуль. [40]

Японская полиция описывает эту модель почти в терминах самой постмодернистской теории: ядро группы анонимизировано, роли сегментированы, участники слабо связаны через соцсети и сайты с вакансиями, а нижний уровень постоянно заменяется — людей набирают заново под каждое преступление как «single-use» исполнителей. В другом месте тот же отчёт прямо говорит: организаторы дают инструкции через анонимные каналы связи, а непосредственные исполнители «текучи» — для каждого преступления через соцсети набираются новые люди, а после арестов их заменяют следующие. [38]

Случай «Луффи» хорошо показывает эту мутацию. В январе 2023 года в городе Комаэ в Токио было совершено жестокое ограбление дома пожилой женщины; после нападения она умерла. Расследование вывело полицию на сеть исполнителей, набиравшихся через криминальные «подработки» в соцсетях, а инструкции, по сообщениям японских СМИ, передавались от человека под псевдонимом «Luffy», находившегося в иммиграционном центре в Маниле и управлявшего операциями через смартфон. [41]

Здесь принципиально меняется сама этика преступления. Якудза предлагала молодому человеку тяжёлый, опасный, но понятный жизненный сценарий: войти в организацию, подчиняться старшим, терпеть дисциплину, получить статус, деньги и защиту. Новая преступность ничего такого не предлагает. Она говорит: «просто выполни задачу». Забери посылку. Позвони пенсионеру. Оформи карту. Передай деньги. Разбей витрину. Получи оплату. Это уже не преступная судьба, а преступная микрозадача.

Именно поэтому tokuryū важны не как экзотическая криминальная деталь, а как стресс-тест всей модели. Если логика микрозадач, переименования, временного контракта и снятой ответственности работает даже в преступности — там, где моральная норма уже нарушена заранее, — значит речь идёт не просто о «плохой корпоративной культуре» или частном злоупотреблении управленческим языком. Речь идёт о перестройке нормативной среды как таковой.

Новая преступность идеально совпадает с логикой постмодерна. У неё нет устойчивого центра, нет явной субъектности, нет кодекса, нет ответственности перед исполнителем. Исполнитель не становится «своим»; он становится расходным элементом. Если его поймали, система не рушится. Товар уже вынесен, деньги переведены, данные собраны, следующий исполнитель найден.

В официальных материалах японской полиции прямо описано, что такие группы запрашивают у соискателей водительские права, фото лица, адрес и другие личные данные, чтобы затем удерживать их в схеме угрозами и не давать выйти. [40]

Поэтому с новой преступностью сложнее бороться. Старую мафию можно было атаковать как организацию. Новую приходится ловить как процесс. Она распадается и собирается заново, меняет каналы связи, вербует через соцсети, переносит центры за границу, использует анонимные приложения, электронные платежи и криптоактивы. Японская полиция прямо признаёт, что традиционных методов борьбы недостаточно: для tokuryū создаются новые межведомственные системы, потому что такие группы действуют сразу через мошенничество, ограбления, кражи, незаконный бизнес и другие виды криминального финансирования. [42]

Именно здесь преступность становится сильным примером общего тезиса. Постмодерн — это не просто распад старого порядка. Это возникновение нового порядка, который выглядит как распад только для того, кто привык видеть порядок в форме иерархии, центра и устойчивой организации. Якудза была преступным двойником модерна: вертикаль, территория, имя, дисциплина, символика, ответственность. Tokuryū — преступный двойник постмодерна: сеть, анонимность, временный контракт, микрозадача, заменяемый исполнитель, удалённый центр и растворённая ответственность.

И в этом главное: преступники нового типа не обязаны знать философию постмодерна. Они просто действуют внутри мира, который уже организован постмодернистски. Поле мысли эпохи оказывается тотальным: оно перестраивает не только университет, искусство, медиа или корпорацию, но даже преступность. Там, где общество переходит от субъектов к процессам, от иерархий к сетям, от ответственности к распределённой безличности, преступность неизбежно принимает ту же форму.

1. Foucault, Michel. Surveiller et punir / Discipline and Punish. 1975/1977.
   
   2. Deleuze, Gilles. «Post-scriptum sur les sociétés de contrôle» / «Postscript on the Societies of Control». 1990/1992.
   
   3. Boltanski, Luc; Chiapello, Eve. Le nouvel esprit du capitalisme / The New Spirit of Capitalism. 1999/2005.
   
   4. Standing, Guy. The Precariat: The New Dangerous Class. Bloomsbury Academic, 2011.
   
   5. Srnicek, Nick. Platform Capitalism. Polity, 2017.
   
   6. Baudrillard, Jean. La société de consommation / The Consumer Society. 1970/1998.
   
   7. Zuboff, Shoshana. The Age of Surveillance Capitalism. PublicAffairs, 2019.
   
   8. Marx, Karl. Das Kapital, vol. 1. 1867.
   
   9. Polanyi, Karl. The Great Transformation. 1944.
   
   10. Weber, Max. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus / The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. 1905.
   
   11. Thompson, E. P. «Time, Work-Discipline, and Industrial Capitalism» // Past & Present. 1967. No. 38.
   
   12. Blank, Steve. «Why the Lean Start-Up Changes Everything» // Harvard Business Review. May 2013. URL: https://hbr.org/2013/05/why-the-lean-start-up-changes-everything (дата обращения: 30.06.2026).
   
   13. Ries, Eric. The Lean Startup. Crown Business, 2011.
   
   14. U.S. Bureau of Labor Statistics. «Entrepreneurship and the U.S. Economy» // Business Employment Dynamics. URL: https://www.bls.gov/bdm/entrepreneurship/entrepreneurship.htm (дата обращения: 30.06.2026).
   
   15. Gompers, Paul A.; Lerner, Josh. The Money of Invention: How Venture Capital Creates New Wealth. Harvard Business School Press, 2001.
   
   16. Levy, Steven. Hackers: Heroes of the Computer Revolution. Anchor Press/Doubleday, 1984.
   
   17. Turner, Fred. From Counterculture to Cyberculture: Stewart Brand, the Whole Earth Network, and the Rise of Digital Utopianism. University of Chicago Press, 2006. URL: https://press.uchicago.edu/ucp/books/book/chicago/F/bo3773600.html (дата обращения: 30.06.2026).
   
   18. Brooks, David. Bobos in Paradise: The New Upper Class and How They Got There. Simon & Schuster, 2000.
   
   19. Florida, Richard. The Rise of the Creative Class. Basic Books, 2002.
   
   20. McRobbie, Angela. Be Creative: Making a Living in the New Culture Industries. Polity, 2016.

21. Rosenblat, Alex. Uberland: How Algorithms Are Rewriting the Rules of Work. University of California Press, 2018.
    
    22. Vallas, Steven; Schor, Juliet B. «What Do Platforms Do? Understanding the Gig Economy» // Annual Review of Sociology. 2020.
    
    23. OnlyFans. Terms of Service. URL: https://onlyfans.com/terms (дата обращения: 30.06.2026).
    
    24. The Guardian. «OnlyFans owner paid £359m dividend as company’s revenues grow 20% in a year». 6 September 2024. URL: https://www.theguardian.com/technology/article/2024/sep/06/onlyfans-owner-paid-359m-dividend-as-companys-revenues-grow-20-in-a-year (дата обращения: 30.06.2026).
    
    25. Hamilton, Vaughn; Soneji, Ananta; McDonald, Allison; Redmiles, Elissa. «„Nudes? Shouldn’t I charge for these?“: Motivations of New Sexual Content Creators on OnlyFans». arXiv, 2022. URL: https://arxiv.org/abs/2205.10425 (дата обращения: 30.06.2026).
    
    26. Axios. «OnlyFans to prohibit „sexually explicit“ content on platform». 19 August 2021. URL: https://www.axios.com/2021/08/19/onlyfans-prohibit-sexually-explicit-content (дата обращения: 30.06.2026).
    
    27. Time. «Why OnlyFans Suddenly Reversed its Decision to Ban Sexual Content». 26 August 2021. URL: https://time.com/6092947/onlyfans-sexual-content-ban/ (дата обращения: 30.06.2026).
    
    28. Free Software Foundation. «What is Free Software?» URL: https://www.gnu.org/philosophy/free-sw.en.html (дата обращения: 30.06.2026).
    
    29. GNU Project / Free Software Foundation. GNU General Public License, version 3. URL: https://www.gnu.org/licenses/gpl-3.0.en.html (дата обращения: 30.06.2026).
    
    30. Open Source Initiative. «History of the Open Source Initiative». URL: https://opensource.org/about/history-of-the-open-source-initiative (дата обращения: 30.06.2026).
    
    31. Raymond, Eric S. «Goodbye, „free software“; hello, „open source“». 1998. URL: http://www.catb.org/~esr/open-source.html (дата обращения: 30.06.2026).
    
    32. Eghbal, Nadia. Roads and Bridges: The Unseen Labor Behind Our Digital Infrastructure. Ford Foundation, 2016. URL: https://www.fordfoundation.org/learning/library/research-reports/roads-and-bridges-the-unseen-labor-behind-our-digital-infrastructure/ (дата обращения: 30.06.2026).
    
    33. Schein, Edgar H. Organizational Culture and Leadership. Jossey-Bass, 1985/2010.

34. Kunda, Gideon. Engineering Culture: Control and Commitment in a High-Tech Corporation. Temple University Press, 1992.
    
    35. Fraser, Nancy. «From Redistribution to Recognition? Dilemmas of Justice in a „Post-Socialist“ Age» // New Left Review. 1995.
    
    36. Fraser, Nancy; Honneth, Axel. Redistribution or Recognition? A Political-Philosophical Exchange. Verso, 2003.
    
    37. Ahmed, Sara. On Being Included: Racism and Diversity in Institutional Life. Duke University Press, 2012.
    
    38. National Police Agency. Police White Paper 2024 [Digest Edition], раздел «Police Efforts Against Anonymous and Fluid Criminal Groups». URL: https://www.npa.go.jp/english/publication/r06_english_hakusyo.pdf (дата обращения: 30.06.2026).
    
    39. National Police Agency. 令和7年における組織犯罪の情勢, данные по bōryokudan за 2025 год. URL: https://www.npa.go.jp/news/release/r7jyousei_shuusei.pdf (дата обращения: 30.06.2026).
    
    40. National Police Agency. 犯罪実行者募集の実態, материалы о «闇バイト» и использовании личных данных исполнителей. URL: https://www.npa.go.jp/bureau/safetylife/yamibaito/yamibaitojirei.pdf (дата обращения: 30.06.2026).
    
    41. The Japan Times. «Alleged ringleader of serial robberies in Japan operated from Manila detention center». 27 Jan. 2023. URL: https://www.japantimes.co.jp/news/2023/01/27/national/crime-legal/luffy-robberies-manila-detention-center/ (дата обращения: 30.06.2026).
    
    42. AP News. «As Japan’s yakuza weakens, police focus shifts to unorganized crime hired via social media». 18 May 2024. URL: https://apnews.com/article/japan-gangsters-yakuza-crime-fdb57ffd2325fb3aba8c211a30b6c861 (дата обращения: 30.06.2026).