Рубрикатор i. Концепция ii. Невидимая война iii. Отсутствие визуального языка iv. Общая усталость v. Турбулентное время vi. Вывод
Концепция
Афганская война началась в 1979 году и завершилась десять лет спустя, в 1989-м, став крупнейшим и наиболее продолжительным внешним военным конфликтом позднего СССР после Второй мировой войны. Несмотря на масштаб события и его значительное влияние на позднесоветское общество, вокруг Афганской войны так и не сформировалось устойчивого и общепринятого канона памяти.
Афганская война занимает в коллективном сознании особое и неоднозначное место. С одной стороны, она оказала заметное влияние на историю позднего СССР и последующие процессы в российском обществе; некоторые исследователи даже рассматривают ее как один из факторов, ускоривших кризис советской системы. С другой стороны, память об этих событиях часто сохраняется в фрагментарной, неустойчивой и противоречивой форме. Воспоминания о войне существуют скорее как набор отдельных личных историй, локальных травм и поздних попыток осмысления, чем как единый и устойчивый культурный образ. В данном исследовании я попытаюсь проследить, почему вокруг Афганской войны не сложилось целостной традиции памятования, а также сравнить этот случай с другими примерами репрезентации военных конфликтов в массовой культуре.
«В отличие от Гражданской войны или Второй мировой войны, Советско-афганская война (1979–1989) так и не сформировала устойчивого и доминирующего нарратива в советской и российской культуре. Более того, даже в период самой войны советские медиа постоянно пересматривали оценки ключевых событий и фигур в зависимости от меняющейся политической ситуации 1980-х годов» [1]
Целью этой работы не является утверждение о полном отсутствии памяти об Афганской войне. Напротив, данное исследование сосредоточено на анализе самой природы этой памяти: ее фрагментарности, неоднозначности и нестабильности. Меня интересует, каким образом столь масштабное и травматическое событие оказалось лишено устойчивого визуального канона и почему память о нем продолжает существовать в рассеянной и противоречивой форме.
При подготовке исследования использовались тексты, посвящённые коллективной памяти, визуальной культуре и механизмам культурного забвения, а также материалы, напрямую связанные с репрезентацией Афганской войны в советском и постсоветском пространстве. Основной принцип отбора заключался в сочетании теоретических работ по исследованию памяти с источниками, анализирующими роль медиа, фотографии и художественных образов в формировании коллективного опыта. Особое внимание уделялось исследованиям, рассматривающим память не как естественное следствие исторического события, а как результат культурной и визуальной репрезентации.
«Вместо того чтобы считать памятование и забвение абсолютно противоположными или даже делать выбор в пользу одной из этих противоположностей, целесообразнее изучить промежуточное пространство между ними, а также формы их скрещения и пересечения» [3]
Невидимая война
Одной из причин, по которой Афганская война не сформировала устойчивого визуального канона в советской культуре, стала ее дистанция от повседневной жизни большинства советских граждан. В отличие от Великой Отечественной войны, которая воспринималась как коллективный опыт всего общества, Афганистан существовал где-то на периферии советской реальности — территориально, информационно и эмоционально.
Официальная риторика строилась вокруг абстрактных формулировок вроде «интернационального долга» и помощи «братскому народу», однако эти идеологические конструкции плохо превращались в личный эмоциональный опыт. Политическое руководство стремилось минимизировать присутствие войны в повседневной жизни советского общества. Широкая публичная репрезентация конфликта создавала политические и репутационные риски для государства
В газетах появлялись короткие заметки, обычно не на первой полосе. Часто они сопровождались обличением дезинформаторов, карикатурами, краткими сводками об успехах Советской армии.
Газета «Известия», выпуски № 238(19608), № 39(19409). 1980
Ограничивалась не только визуальная репрезентация войны, но и сама возможность ее публичного памятования. В опубликованных рабочих записях заседания Политбюро ЦК КПСС от 30 июля 1981 года обсуждалась нежелательность увековечивания памяти погибших в Афганистане, поскольку появление большого количества военных захоронений могло сделать войну слишком заметной внутри страны.
«Дело, конечно не в деньгах, а в том, что если сейчас мы будем увековечивать память, будем об этом писать на надгробьях могил, а на некоторых кладбищах таких могил будет несколько, то с политической точки зрения это не совсем правильно» [2]
Фото из архива, Медиа «Звезда»
Подобная практика ограничивала не только распространение информации о войне, но и саму возможность формирования устойчивой культуры памяти вокруг нее. Память о войне обычно строится через повторяемые общественные ритуалы, визуальные символы и публичное обсуждение события. Однако в случае Афганистана многие из этих механизмов либо отсутствовали, либо сознательно ограничивались.
Обращаясь к книге Алейды Ассман «Забвение истории — одержимость историей», подобную практику можно рассматривать как одну из форм культурного забвения — «сокрытие». “Зигмунд Фрейд считал тягу к сокрытию движущей силой забвения. Он называл ее вытеснением, объясняя вытеснение потребностью избавиться от чувства вины за проступок или постыдное деяние. Но сокрытие не решает проблему, а лишь усугубляет ее психологическую значимость” [3]
«Советские и афганские воины после совместных занятий». РИА Новости
Публичное антивоенное движение вокруг Афганской войны также не получило широкого распространения. Небольшие пацифистские инициативы существовали, однако оставались маргинальными и практически не входили в публичное пространство. Но это не значит, что попыток не было. “Свободная инициатива” — пацифистская организация, выступающая против холодной войны, военных действий в Афганистане и требующая ядерного разоружения.
Про них почти не сохранилось информации, что интересно в контексте этого исследования. Основатели группы неоднократно оказывались в тюрьме или психиатрической лечебнице. Тем не менее, “Свободной инициативе” удавалось публиковаться заграницей и держать связь с зарубежными коллегами. Но, очевидно, у этой организации не было достаточно политической автономии, чтобы произвести заметное влияние на общество. Далее выдержка из статьи о том, что произошло после очередного обыска. “На следующий день состоялся повторный обыск. На обуви и одежде Троянского искали пятна аэрозольной краски, чтобы доказать, что он писал лозунги на стенах московских домов: «Прекратить позорную войну в Афганистане!», «Горбачёв — убийца афганских детей» и тому подобные. Троянского поместили в «Матросскую тишину», затем — в психиатрическую лечебницу.” [8]
Сергей Троянский, Автор неизвестен
Ограничение публичного обсуждения и памятования способствовало тому, что переживание афганского опыта сохранялось преимущественно в частной и локальной форме. В то же время для многих советских людей это событие долгое время протекало в общем незаметно, и лишь к концу 1980-х афганская тема стала более заметной в публичном пространстве.
Отсутствие визуального языка
Афганская война не сформировала внутри советской культуры устойчивого визуального нарратива — ни в официальной репрезентации, ни в пространстве неофициального искусства. Несмотря на длительность конфликта и его значимость для позднесоветского общества, вокруг него не возникло сопоставимого количества узнаваемых образов, художественных высказываний и коллективных визуальных символов.
Коллективная память формируется не только через сам исторический опыт, но и через его постоянное визуальное воспроизведение. Повторяемые изображения, фотографии, плакаты и художественные высказывания позволяют событию закрепляться в культурном сознании и превращаться в устойчивый визуальный канон. В этом смысле визуальная репрезентация становится не отражением памяти, а одним из механизмов ее производства.
«US Navy A-4 Skyhawk on a bombing run». 1966
В этом контексте можно сравнить Афганскую и Вьетнамскую войны и рассмотреть, как в похожих условиях конфликта сформировались противоположные языки визуальной репрезентации. Вьетнамская война активно транслировалась на телевидение, в прессу попадали фотографии, впоследствие ставшие культовыми. “Американская война во Вьетнаме, за которой изо дня в день следило телевидение, еще больше приблизила к фронту-на-дому зрелище смерти и разрушений“. [4]
«Казнь в Сайгоне», Эдди Адамс. 1968 // «Ужас войны», Ник Ут. 1972
Вьетнамская война знакома по таким культовым фотографиям, как “The Terror of War” или “Saigon Execution”. Фотографы запечатлели множество ужасающих кадров, находясь в самом центре событий, и, что примечательно, эти фотографии публиковались еще до окончания Вьетнамской кампании в газетах и журналах. Естественной реакцией общественности стал шок и ужас. Именно эмоциональная реакция зрителя во многом превращает изображение в инструмент коллективной памяти. Повторяемость шокирующих фотографий, их массовая публикация и постоянное присутствие в публичном пространстве позволяют событию закрепляться в культурном сознании далеко за пределами самого исторического момента.
«New York Times», 1968
«Созерцание бедствий, происходящих в чужой стране, стало существенной частью современного опыта — результат накопленных за полтора века приношений от особого рода профессиональных туристов, которые именуются журналистами» [4]
Одним из самых узнаваемых визуальных символов афганской темы стала фотография “Afghan Girl” Стива МакКарри, опубликованная на обложке “National Geographic” в 1985 году. Однако этот образ сформировался вне советского культурного пространства и принадлежал скорее западной журналистской традиции репрезентации конфликта. В отличие от Вьетнамской войны, активно визуализировавшейся внутри американского общества, советская афганская кампания так и не породила сопоставимого набора массово узнаваемых изображений.
Обложка «National Geographic». 1985
